старых рабочих, которые служили на прииске около 5-10 лет. На бароне считалось до 70 000 [рублей] долгу; он рассчитывал, что это лето даст ему такую богатую добычу, что он погасит значительную часть долга, но эта надежда рушилась. Старые рабочие так сжились с прииском, что никак не могли примириться с его закрытием; они хотели поддержать барона, устроили в своей среде сбор, принесли ему 300 рублей и просили его на эти деньги доехать до Томска и там отыскать новых кредиторов; они думали, что у барона нет денег даже и на выезд в Томск.
Вместе с банкротством барона, с разрушением надежд рабочих на заработок и я почувствовал себя банкротом. Приходилось уезжать с прииска в Томск с пустым карманом. Барон, прощаясь, со мной, выражал большое сожаление, что так случилось, и обещал, когда выедет в Томск, все-таки позаботиться о моей судьбе. Я попросил его только об одном – дать мне письмо к Бакунину[77], который жил тогда в Томске и с которым барон был знаком. Когда я говорил об этом письме, то вовсе не думал найти в Бакунине человека, который может найти средства на мою поездку в Петербург; одно, чего я хотел, – сочувствия моим планам.
Разумеется, первым делом по моем приезде в Томск было пойти к Бакунину. Тогда он только что женился и жил в купленном им доме, на Ефремовской улице. Он познакомил меня со своей женой, Антониной Ксаверьевной, урожденной Квятковской[78].
По мере возможности Бакунин создал себе в Томске немецкую, или западно-европейскую атмосферу. В зале он поддерживал температуру, какая бывает зимой в домах северной Италии. Водил знакомства с немцами, особенно часто у него бывал ветеринарный доктор Герман; в его доме жил садовник, немец из ссыльных. Иногда ходил в кирку или, как он выражался, «к немецкому богу». Вероятно, у него была потребность поболтать с немцами или с французами.
Мои отношения с бароном Гильзеном, как я раньше сказал, установились не сразу; он отнесся ко мне сдержанно, – иначе вышло в доме Бакунина. Может быть, причиной этого было то, что я к нему явился с письмом барона. Бакунин сразу отнесся с доверием к моим планам, и когда меня заставало новое лицо, то он рекомендовал меня молодым человеком, жаждающим знания, едущим из Омска в Петербург.
Помню, как один из его гостей удивился: «Как так, вы из Омска поехали в Петербург через Томск?» Бакунин ему возразил: «Такие курьезы в жизни бывают. Вот я из Петербурга в Томск приехал через Париж».
В кабинете Бакунина был шкаф с книгами, это была библиотека декабриста Батенькова[79], которую у него купил Бакунин. Батеньков продавал свои книги с таким напутствием: «Сибирь – страна малопросвещенная и бедная книгами, нужно держаться правила не увозить из нее книг. Я уезжаю, но книг не увожу, а продаю вам и вам рекомендую, если поедете из Сибири, не увозите их, а продайте здесь же». В этом собрании был «Космос» Гумбольдта в русском переводе, «Магазин», издание Фролова, и др. Я ходил к Бакунину, чтобы брать у него книги для прочтения. Я прочитал «Космос» и «Картины природы» Гумбольдта. Дело с моей поездкой в Петербург застыло. Обстоятельства барона Гильзена не поправились. Он выехал в Томск и, в самый разгар своих хлопот и поисков займа, умер скоропостижно.
Мои надежды найти средства на поездку рушились. Я начал, наконец, подумывать, нельзя ли мне совершить путь до Петербурга пешком, как Ломоносов. Почему-то сразу я не мог решиться на это; казалось очень трудным переменить платье; нельзя же было пуститься в этот путь, примкнув к обозу и вступить в компанию с ямщиками, – в городском пиджаке и городских сапогах. Я думал, что надо купить зипун и бродни, но это переодевание походило на комедию. Боялся, как бы людей не насмешить. <…>
Михаил Александрович Бакунин
В Томске, самом меркантильном городе в Сибире, жил тогда Бакунин. И читатель ждет от меня интересного рассказа о том, что думал Бакунин о Сибири, о сибирском обществе, о будущем этой русской колонии, но я не в состоянии удовлетворить его желание.
Мой политический багаж был тогда слишком скромен, провинциален, я еще чувствовал себя в такой степени учеником, что не сумел бы формулировать свои вопросы бывшему вице-президенту саксонской республики, если бы захотел их сделать, а сам он [Бакунин], может быть, считал неосторожным давать какие-нибудь указания молодому человеку, стойкость которого еще не была испытана, или, может быть, сибирские вопросы не могли заинтересовать его по своей тогдашней бесформенности. Только случайно у него вырывались оригинальные суждения о Сибири, из которых, впрочем, я запомнил только одно.
Он [Бакунин] мне сказал, что сибирский крестьянин индивидуален. Почему он так думает, оснований он не привел; я запомнил эту фразу только потому, что она была сказана политическим авторитетом, и только вдолге потом я подыскал для нее свое оправдание. Русский крестьянин, землепашец, общинник, коллективист, перейдя через Уральский хребет, превратился в зверолова: жизнь в тайге, часто одинокая наедине с природой, в борьбе с опасностями, требовала от него большой инициативы, и он из коллективиста превратился в индивидуалиста. В то же время земельный простор, найденный крестьянами в Сибири, имел последствием, что на первых порах вместо общинного землепользования в Сибири повсюду завелось заимочное хозяйство.
Так как мне, вероятно, не придется более говорить о Бакунине, то сообщу здесь все, что о нем узнал тогда и впоследствии не из напечатанных о нем материалов. Пропущу только то, что рассказано по моим словам А. В. Адриановым в книге «Город Томск». Издание сибирского товарищества печатного дела, Томск, 1912.
Впервые я узнал о Бакунине в Омске, когда его провозили из Шлиссельбурга в Томск. Гасфорд пожелал видеть его, и Бакунина из тюремного замка привезли в генерал-губернаторский дом. Дежурным в квартире начальника края был мой друг Чокан, который в один из ближайших следующих дней поторопился приехать ко мне и рассказать об этом событии. В прихожую генерал-губернаторского дома, в сопровождении вооруженного конвоя, вошел высокий господин в мохнатой медвежьей шубе. Когда он сиял шубу, Чокан провел его в кабинет начальника края. Состоялась многозначительная встреча двух русских людей, принимавших участие в судьбах австрийской империи, из которых один бился в рядах революционеров, а другой в рядах их противников. Знаменитый ссыльнопоселенец во время свидания держался с достоинством, беспримерным в залах генерал-губернаторского дома. Когда Гасфорд заговорил о пресловутом Германштадте, битву под которым и приниженный омский обыватель считал поражением русских войск, Бакунин сказал
![Мифы и легенды. Боги и герои Древней Греции [сборник 2012, худ. А. Лебедев] - Григорий Николаевич Петников](/uploads/posts/books/383080/383080.jpg)
