Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

В Томске губернатором тогда был Озерский[80], автор большого труда, описания всех рудников и горных работ в России, а также переводчик книги Мурчисона[81].

Этот губернатор был, конечно, лучше своих предшественников: те были уже чересчур курьезны; Озерский был настоящий ученый, но при старом режиме и русские ученые были заражены генеральской важностью, и потому, кажется, Бакунин, рассказывая о своем визите Озерскому, припомнил один непредумышленный каламбур о губернаторах, сказанный одним из них: «Нас в России сорок «столбов!».

Бакунин был принят во всех домах, начиная с губернаторского. <…>

Само собой разумеется, что Бакунин перезнакомился с томскими немцами. Больше всего он, кажется, сошелся с ветеринарным врачом Германом[82].

Бакунин уговорил Ксаверия Квятковского[83] отдать своих детей в семью Германа и поручить ему их воспитанию, а меня Бакунин пристроил к этим детям репетитором, вследствие чего я очень часто бывал у Германа.

Как-то зашел у нас разговор о боге, и Герман мне сказал: «Об этом вы лучше поговорите с Бакуниным. Самый компетентный судья по этой части, он знает самое последнее слово немецкой философии по этому вопросу». Богословие продолжало интересовать Бакунина и в Сибири. Я помню, он мне как-то сказал: «К народному характеру русских всего больше подходит теократический образ правления». <…>

Всего Бакунин просидел в крепостях восемь лет. Я помню, как он говорил в Томске: «Два года посидеть в тюрьме полезно. Человек в уединении оглянется назад, на прожитую жизнь, обсудит свои поступки, откроет свои ошибки, словом, подвергнет строгой критике всю свою деятельность и выйдет из тюрьмы обновленным и усовершенствованным. Но восемь лет продержать человека в тюрьме – это самая верная система поглупения человека». <…>

Золотой караван

Но тут Бакунин, по собственной инициативе, начал хлопотать о моей поездке. Он придумал отправить меня с караваном золота. Тогда золотоплавильная печь в Барнауле была одна на всю Сибирь. В Барнаул свозили золото со всех сибирских приисков, и в течение зимы отправляли в Петербург до семи караванов, или, как называли в народе, «серебрянок». Караван обыкновенно состоял из 17–20 возков. Для конвоя садили на караван человек пять солдат. Для большего успокоения начальства старались караван сделать многолюднее и оживленнее. Всегда записывали в караван трех, четырех обывателей, едущих по собственной надобности.

Вот Бакунин и порешил пристроить меня с караваном. Для этого нужна была протекция в Барнауле. Он ее нашел в Ананьине[84], смотрителе томского уездного училища, с которым я, кажется, познакомился помимо Бакунина. Это был интересный и курьезный старик. Он был старый холостяк, страдал запоем, тучный человек, и в свободное от служебных занятий время немного занимавшийся наукой. Писал статьи, между прочим, он первый познакомил ученых с фактом существования липы в Кузнецком уезде, которая во флоре Ледебура не была указана в числе сибирских растений. Записывал сказания алтайских инородцев, это был ученик Словцова, автора книги «Историческое обозрение Сибири», хотя сам научными исследованиями не занимался, но оказывал содействие разным ученым-путешественникам; с путешественником Карелиным[85] он даже переписывался и доставлял ему какие-то шкурки. Был живой собеседник, знал массу интересных и забавных анекдотов, частью вычитанных из книг, частью «подготовленных жизнью самой» и приобретенных в гостиных; за это Бакунин его называл «Шехерезадой».

Когда я приходил к нему, я всегда заставал его сидящим за письменным столом. Он занимался тогда устройством волшебного фонаря, он сам что-то стругал и клеил. Он жил в нижнем этаже училища, так что окно, у которого он обыкновенно сидел, очень мало возвышалось над тротуаром, проходившие мимо нищие прямо протягивали руку в открытое окно. Ананьин отрывался от работы и, не торопясь, отыскивал сначала табакерку, нюхал табак, потом искал в кошельке, доставал пятак и, с притворным презрением к лохмотьям, отвернув лицо от окна, подавал деньги рукою наотмашь и произносил: «Отыди, чернь непросвещенна».

Он имел большие знакомства между горными инженерами. В то время начальником горного округа был Фрезе[86]. По просьбе Бакунина Ананьин согласился написать письмо с просьбой устроить меня на ближайший караван. Кроме этого письма, Ананьин написал и другое – Семену Богдановичу Прангу, горному инженеру, назначенному начальником [золотого] каравана.

На эти письма Ананьин получил удовлетворительные ответы. Мне осталось только отправиться в Барнаул; так как денег я не имел, то Бакунин выпросил для меня 100 руб. у томского золотопромышленника Асташева[87], и я, наконец, двинулся из Томска.

В Барнауле меня встретили приветливо. Фрезе сказал, что мне придется целую неделю прожить в Барнауле до отхода каравана, что он приглашает меня в течение этого времени приходить к нему обедать, что начальник каравана Пранг желает, чтобы я и у него обедал, и что они уговорились, чтобы я один день обедал у одного, а другой у другого. Он представил меня своей жене, потом свел в свою библиотеку и предложил брать книги, пока я живу в Барнауле. Я повиновался и поочередно ходил обедать к обоим.

Помню, однажды я пришел обедать к Фрезе. В зале были гости, и госпожа Фрезе вела с ними оживленный разговор о каком-то таинственном писателе. Она жаловалась, что он производит на нее своим пессимизмом всегда гнетущее впечатление. Из того, что она о нем говорила, я вывел заключение, что это был писатель, мне совершенно незнакомый; только впоследствии, уже в Петербурге, когда мне попала в руки книга «Былое и думы», я догадался, что пессимист-писатель был Герцен. Да, это несомненно был он, но странно, чтение его вызвало во мне не пессимистическое настроение, а, наоборот, самое жизнерадостное, бодрое, веру в светлое будущее. Это потому, что мы принадлежали к разным классам: я, читая Герцена, приобретал, а госпожа Фрезе теряла.

Пранг, начальник каравана, был моложе Фрезе, и потому в нем было меньше покровительственного тона. Горные инженеры не занимались наукой, у них были дилетантские увлечения; у Пранга было два: аквамарины (он имел большую коллекцию их) и архитектура. Последнее увлечение объяснялось тем, что его брат Генрих был архитектор. Пранг только что выписал альбом рисунков недавно отстроенного Кремлевского дворца в Москве, показывал мне этот альбом, стараясь внушить мне удивление к архитектору, сумевшему разрешить задачу примирения нового стиля с архитектурой старых теремов; он горел желанием, по приезде в Москву, бежать в Кремлевский дворец, чтобы осмотреть его залы.

С этим же караваном, кроме Пранга, ехали горный чиновник Давидович-Нащинский[88] и урядник Злобин и обыватели; кроме меня, одна гувернантка, возвращавшаяся по окончании своей службы в