ужина все собрались за спортзалом покурить, укрывшись от преподавателей. Ночной смотритель не обратил никакого внимания, когда мы расходились по комнатам, хотя от нас разило табаком на всю округу. Я страшно гордился тем, что не закашлялся, однако нужно признаться, что я тренировался на стеблях клематиса. Они, правда, не такие горькие, как ярко-красный окурок, передававшийся из рук в руки учениками.
Три недели продлилось это баловство, но однажды вечером мы услышали, как по ту сторону стены спортзала кто-то выкрикивает наши имена одно за другим. Вот черт, это Гитлер, надзиратель! Своим прозвищем он обязан отказу открыть окно в классе и проветрить помещение, когда туда кинули вонючую бомбочку. В тот день ночной смотритель заболел и его подменял дневной. Короче, нас всех поймали. Конец забавам. На следующее утро в кабинете завуча прогремел суровый приговор: весь интернат наказан. Мы должны просидеть в классных комнатах все первые выходные после каникул. Нам придется остаться ночевать в пятницу, субботу и воскресенье, а родителей вызывали в понедельник. Гитлер пригрозил ремонтными работами и покраской стен. Кошмар… Уж лучше удавиться… Нам отдали листы на подпись родителям, в которых сообщалось о наших проступках и причинах всеобщей кары. Я уже умел подражать сотне птиц, поэтому быстро наловчился подделывать подпись…
Через два дня после приговора, пока мы бегали по липовым аллеям, чтобы хоть как-то достичь показателей, позволяющих участвовать в межрайонном марафоне, я увидел подъезжающую машину завуча. Обыкновенный белый автомобиль, каких много в сельской местности, несколько выделялся на учительской парковке у городского учебного заведения. После уроков я подкрался к этой чудесной машине и увидел на заднем стекле наклейку с серой куропаткой в соломе. Получается, завуч — охотник. Он наверняка слышал о Фестивале птиц, организованном при содействии местных охотников…
Едва сомкнув глаза за ночь, в пятницу утром, ровно в десять часов, я воспользовался перерывом и отправился к завучу. Мне требовалось любой ценой вернуться домой тем вечером, поскольку родители ничего не подозревали о наказании. Я изложил свои аргументы:
— Только представьте, если я не поучаствую в фестивале в субботу, что скажет публика? Она обвинит во всем коллеж и завуча!
Кажется, он крепко озадачился. За неделю до того журналист из «Пикардийского вестника» приезжал брать у меня интервью. В статье на целую страницу рассказывалось о том, как я готовлюсь к конкурсу. Ее копии висели по всей школе, даже в учительской, поскольку месье Нозаль очень гордился тем, что является моим наставником…
— Кроме того, я уже больше года тренируюсь подражать серой куропатке, специально к фестивалю разучиваю!
На самом деле организаторы требовали имитировать серого журавля, но ради спасения собственной шкуры можно немного и приврать… Я тут же изобразил крик самца серой куропатки, призывающего свою подругу вернуться с закатом солнца. На мгновение глаза завуча блеснули: в тот миг он перенесся из кабинета на свекольные поля, а за ним бежал его верный бретонский эпаньоль… Я издал еще несколько отдаленных мелодий куропатки: полагаю, никогда в жизни не подражал ей лучше… Затем принялся давить на жалость:
— Это как если бы я запретил вам присутствовать на дне открытия фестиваля!
Тут я попал в яблочко. Он всмотрелся в лежавшие на столе письменные принадлежности, словно в хрустальный шар.
— Хорошо, хорошо, я отменяю ваше наказание, но будьте добры, выиграйте этот конкурс.
Из переполненного вагона поезда, в котором пассажиры неслись навстречу каникулам в прибрежной зоне Ла-Манша и Нуаель-сюр-Мера в округе Кале, я смотрел в окно на медленно сменяющиеся пейзажи и пикардийские болота. Завтра открывается Фестиваль птиц, но конкурс пройдет лишь в следующую субботу. У меня все сжалось в животе.
А ведь наступило мое любимое время года: на болотах отцвели ракиты, и их круглые пушистые сережки уже не блестели желтизной, уступив место зеленеющему боярышнику с белоснежными лепестками. В начале мая в период цветения особый аромат исходит от тропинок. Я чувствую в нем смесь несвежей рыбы и кошачьей мочи… Однажды, где-то на дороге от Сеньвиля до Буамона, я узнал название этого своеобразного благоухания. Одна старушка, выгуливающая собаку, сказала:
— Чувствуете этот запах? Так пахнут пеленки Иисуса!
Вот я точно не святой… Пока товарищи отбывали наказание, я разгуливал на свободе благодаря лживой отговорке. Все выходные мне казалось, будто я ношу терновый венец… В субботу я заскучал. В воскресенье лучше не стало. Мне вдруг стало интересно, чем занимаются друзья. Всего за несколько дней до конкурса я не ощущал ни капли энтузиазма. В довершение всего первые сигареты, выкуренные тайком, навредили моему голосу.
В том году я подал заявку из трех птиц: черный дрозд, серый журавль и серебристая чайка. Сидя в зале, я ждал результатов жеребьевки. Будучи в вечном поиске новшеств, организаторы придумали, чтобы участники подражали серому журавлю в дуэте. Джонни даже не взглянул на меня и, казалось, мечтал оказаться в паре с мальцом Уардом из Рибовилле. В то же время один рыбак лет двадцати по имени Сириль сверлил меня взглядом. Мы были знакомы уже несколько лет. Он подражал птицам из бухты, однако в общем зачете никогда не блистал. Так как я ни разу не слышал других пернатых в его исполнении, я побоялся, что большой помощи по части серого журавля от него ждать не придется. Однако к тому моменту большинство дуэтов уже сформировались: пары из Ле-Кротуа, Сен-Валери, Кайё…
Я окликнул Сириля:
— Ты умеешь петь журавлем?
— Разве что строительным краном! — расхохотался собственной шутке его сосед родом из Сен-Валери. Мне было совсем не до смеха — тема серьезная.
— Не особо… — ответил Сириль.
— Ну хоть чуть-чуть, часть мелодии и курлыканье?
— Нет, выходит так себе… Но вместе у нас получится.
— Хорошо, выступим в паре. Я объясню, что нужно делать.
Я отвел его в сторону и рассказал о своем волшебном средстве — баллончике с красной краской для волос, который я купил через одного парня в амьенском магазине костюмов. Она была чуть алее, если сравнивать с цветом шеи серого журавля, но в свете софитов никто не заметит.
Сириль растерянно взглянул на меня.
— Да-да! Я уверен. Слушай: наша пара пятая из семи. Как только начнутся выступления, мы улизнем в туалет и покрасим головы красным, чтобы походить на настоящих серых журавлей. Вот увидишь, мы произведем фурор.
В общем, мы отправились в уборную «Отель де Франс». Туда зашли два гостя, пока я описывал Сирилю спектакль серых журавлей, который видел у озера Дер за несколько недель до конкурса и о котором читал в «Мире птиц» у Лины и Франклина Расселлов.
— Сначала
