которые соответствовали представлениям нацистов о «ценных арийских качествах», – вырывались из своих семей и отправлялись в лагеря временного содержания. Здесь обученные «расовые эксперты» открывали кабинеты, в которых измеряли, прощупывали и оценивали тысячи детей, доставленных к ним эсэсовцами. Их оценка была окончательной и неоспоримой. В постановлении RuSHA прямо говорилось:
Расовый приговор, вынесенный… экспертом, не может быть изменен ни одним ведомством. Заключение эксперта – это такой же экспертный диагноз, как и заключение врача.
Отобранные дети передавались в «Лебенсборн». В коробке с папками лежали записи: аккуратно отпечатанные на машинке листы бумаги с именами тех, кого забрали из семей и отправили в сеть домов матери и ребенка по всей Германии. Я закрыла глаза и представила себе эту сцену: железнодорожные станции, наводненные тысячами детей без сопровождения взрослых. Их запихивают, как скот, в грузовики и вагоны, и некому позаботиться о них в пути.
В этот момент, как ни странно, я ухватила обрывок воспоминания: я об этом не помнила, но почему-то это казалось мне правдой. Я, совсем маленькая, еду в поезде, сижу на полу с другим малышом. У нас было одно одеяло на двоих, и мы его постоянно перетягивали. Я проиграла битву и, пока поезд тащился по длинным, темным туннелям, дрожала от холода. Было ли это на самом деле? Неужели чтение историй о том, что произошло в Польше, пробудило воспоминание, которое дремало в моем подсознании целых шестьдесят лет?
Чем больше я читала документы из нюрнбергских архивов, тем сильнее тревожилась. В своем воображении я видела, как разворачивается судебный процесс и как его фокус смещается с Польши в маленькую деревушку на территории тогдашней Чехословакии.
Марии Долежаловой было пятнадцать, когда в 1947 году она выступила на свидетельской трибуне и дала показания, что произошло с ней пятью годами ранее. Утром 9 июня 1942 года десять грузовиков с эсэсовцами и гестаповцами въехали в Лидице, сельскую деревушку под Прагой.
За две недели до этого чешские партизаны убили обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха, протеже Гиммлера и человека, которому было поручено управлять этим уголком завоеванных земель рейха. Гитлер требовал массовых репрессий: рейд на Лидице был организован специально, поскольку жителей деревни подозревали в связях с теми, кто убил Гейдриха.
Вооруженные солдаты выскочили из машин и взяли в окружение население Лидице. Всех взрослых мужчин, 173 человека, включая отца Марии, выстроили в ряд и расстреляли у стены сарая. Их тела разложили в семнадцать рядов во фруктовом саду, а после деревню сожгли дотла.
Женщин из Лидице (их было около двухсот, некоторые на сносях) перевезли в концентрационный лагерь Равенсбрюк. У них отобрали детей: 184 подростка затолкали в автобусы и перевезли на бывшую текстильную фабрику в городе Лодзь. По приказу штаба Гиммлера их не кормили, и они были вынуждены спать на холодном грязном полу без одеял.
Как только «расовые эксперты» из RuSHA прибыли в Лодзь, они оценили каждого ребенка на наличие признаков арийских качеств. 103 ребенка они вычеркнули – семьдесят четыре из них были немедленно переданы гестапо для дальнейшей транспортировки в концентрационный лагерь смерти в Хелмно, в семидесяти километрах оттуда. Там их умертвили газом в специально приспособленных для этого грузовиках. В качестве подходящих кандидатов для германизации было отобрано всего семеро детей. Одной из них стала Мария Долежалова.
Попав в детский дом, она оказалась среди множества других детей из разных стран. Ее заставляли учить немецкий и наказывали, если она говорила на чешском. В конце концов «Лебенсборн» передал ее в одобренную немецкую семью. Приемные родители были добры и в честь ее приезда к ним подарили ей два новых платья, но ей внушали, что она должна забыть, откуда она родом.
После окончания войны горстка женщин Лидице, переживших резню и концлагерь, начала искать своих пропавших детей. Год спустя – как раз перед тем, как она дала показания в Нюрнберге, – Мария воссоединилась со своей матерью, которая к тому времени лежала на смертном одре. Стоя у постели матери, она поняла, что не может вспомнить ни слова на своем родном языке.
Все это Мария Долежалова рассказала судьям в Нюрнберге. Читая ее показания, я попыталась поставить себя на ее место. Возможно, я тоже родилась в деревне, а ее сожгли войска Гиммлера. Я оказалась одной из так называемых расово ценных счастливчиков, и мои голубые глаза и светлые волосы спасли меня от лагерей смерти. Но если так, то откуда именно меня украли? И была ли хоть какая-то надежда, что я, как Мария, успею увидеть свою родную мать до того, как она умрет?
А потом я нашла списки. Это были потрепанные серые листы писчей бумаги, подготовленные сотрудниками «Лебенсборна» в 1944 году, почти шестьдесят лет назад. Шрифт выцвел, и слова едва можно было разобрать. Каждый лист был разделен на четыре колонки. Первая колонка представляла собой алфавитный указатель имен, и, поскольку в соседней колонке были указаны даты рождения с начала 1940-х годов, было ясно, что это какой-то реестр детей. Третья колонка была озаглавлена «Передан(а)», а в последней строке напротив каждой записи стояла дата.
В этих документах были указаны имена 473 детей. В середине списка я наткнулась на следующее:
Матко, Эрика.
(Родилась) 11.11.41.
(Передана) полковнику Герману фон Эльхафену, Мюнхен, Гентцштрассе, 5.
03.06.44.
Я нашла свое настоящее имя.
Сомнений не было: не только официальные судебные протоколы, но и адрес Германа – и дата, когда меня ему передали, – были верны.
Я откинулась на спинку стула, держа перед собой список. Я с удивлением обнаружила, что не испытываю никаких эмоций: с тех пор как я получила письмо от правительства Словении, в котором говорилось, что я никак не могу быть Эрикой Матко, поскольку человек с таким именем до сих пор проживает в районе Рогашка-Слатина, я чувствовала себя потерянной. Теперь же, глядя на этот выцветший список с именами детей «Лебенсборна», я почувствовала, как ко мне возвращаются моя идентичность и цель.
К спискам прилагались два заявления под присягой бывших сотрудников «Лебенсборна», которых допрашивали следователи нюрнбергской прокуратуры. Первой была женщина по имени Мария-Марта Хайнце-Висседе, которая работала в главном управлении «Лебенсборна». 9 августа 1948 года ей показали документы, и она определила происхождение некоторых детей. Среди них была и Эрика Матко.
Из лежащих передо мной списков я узнала следующие имена югославских детей…
…Эрика МАТКО.
Что касается этих детей, то я немного знакома с их делами, поскольку они уже были переданы в… немецкие семьи от «Лебенсборна».
Как явствует из документов, их называли «детьми бандитов», и «Лебенсборн» забрал их у Volksdeutsche Mittelstelle[26]… Насколько я помню, «Лебенсборн» забрал этих детей
