фермерских хозяйств это было бы непозволительной роскошью. В большинстве учетных книг данная строка остается пустой, но у Ихары мы видим там 32-летнего корейского мужчину с указанием лишь фамилии Пак. В примечаниях ничего не сказано о стране происхождения Пака и только говорится, что наняли годового работника для расширения фруктовых садов. Всего было зафиксировано 2 037,5 часа сельхозработ, выполненных Паком, к которым добавлены еще 376,5 часа работы внесемейных работников[379]. За свой труд Пак получил 39,99 иены, что значительно ниже существовавшей в деревне ставки для взрослого мужчины-работника в 233 иены. Учитывая, как распределялась его работа в течение года, Паку было бы трудно совмещать ее с подработками на стройке или в добывающей отрасли в межсезонье, как это делали многие корейские сельскохозяйственные рабочие, чтобы свести концы с концами[380].
В 1937 году, когда в учетных книгах появляется второй корейский «годовой рабочий» по фамилии Мин (28-летний мужчина), средняя годовая заработная плата в деревне составляла 270 иен. В примечаниях сказано, что он был нанят только на треть года, несмотря на статус работника на год. Согласно записям, он отработал 1 104 часа, за что получил 73,27 иены как заработную плату и 1,15 иены на сакэ. Это составляло 83% от 90 иен, которые он, вероятно, рассчитывал получить за выполнение трети от годовой работы, что было намного ниже 58 иен в месяц, которые он получал бы, отнесись семья к нему как к сезонному работнику. Распределение его рабочего времени свидетельствует о той же проблеме, с которой столкнулся Пак: он не имел возможности распределять свое время по сезонам между сельским хозяйством и стройкой или добывающей индустрией.
Финальным и основным препятствием для Пака или Мина на пути к созданию собственных мелких фермерских хозяйств было другое проявление того же «общего согласия», которое изгнало земледельцев бураку Асамы из деревенского сообщества. В их случае, даже если бы им удалось накопить деньги на покупку земли, достаточной для поддержания собственного мелкого хозяйства, у них не было никаких оснований оспаривать свое исключение из прав общего пользования и других не подпадающих под действие закона механизмов. Правило «совместного исторического сосуществования», которого придерживалось Министерство сельского хозяйства и торговли при определении права доступа к местам общего пользования, не применялось к корейским трудовым мигрантам, которые лишь недавно поселились в Окаяме, так как их появление здесь было прямым результатом колониального завоевания.
Бегство как свобода
Выращивание хурмы от семян до плодов – долгий процесс. Как говорится, требуется как минимум девять лет терпения и хорошей погоды. То есть требовалась вера, что у человека будет постоянный доступ к участку земли и дополнительной рабочей силе по крайней мере несколько лет. Для людей вроде Ихары Синго, имевшего глубокие корни в Хикоги и знавшего, что он в конечном итоге получит больше земли через наследование или передачу титула, вопрос времени был неважен. Но это было невообразимо для сельхозрабочих вроде Пака и Мина, двух корейцев, которых фермерское хозяйство Ихары наняло между 1934 и 1938 годами.
Как и аграрные стажеры в Камото, которые были вынуждены говорить по-японски, брать отпуска в соответствии с японским календарем и участвовать в церемониях вместе со своими работодателями, у которых жили, корейские земледельцы в метрополии терпели насильственную близость, следы которой мы видим в учетных книгах фермерского хозяйства Ихары. Хотя к ним и относились как к заменимой, временной и податливой рабочей силе, это не освобождало их от необходимости участия в социальной жизни, которая объединяла японское сообщество в сельской местности. Мы видим такие примеры на странице учетной книги от 1933 года, озаглавленной «Расходы на социализацию, обмен подарками». Запись от 2 июня включает «Соболезнования в связи с похоронами сэндзина[381]» в размере 67 сэн[382]. Что было больше 50 сэн, которые Ихара отправили своим родственникам в качестве подарка по случаю рождения ребенка 1 марта. Другие записи на этой странице включают 50 сэн в качестве пожелания скорейшего выздоровления, две иены 3 февраля как прощальный подарок призывнику и многие случаи дарения хурмы, груш и других фруктов, которые они выращивали.
Возникает вопрос, как рассматривать несоответствия, проявляющиеся в пункте «соболезнования в связи с похоронами сэндзина»? С одной стороны, выражение соболезнований – это акт изъявления скорби по поводу смерти корейца, с которым, судя по всему, у местных не было никаких отношений, кроме, может быть, рабочих. А с другой – использование расистского эпитета в описании. Более подробно возможные смыслы такой записи рассматриваются в следующей главе, здесь же хочется отметить, что вовлечение корейских сельскохозяйственных рабочих в духовную или церемониальную сферу фермерского хозяйства подтверждает объяснение Уинтер концепции пьезы Джеймса: если рассматривать режим накопления в целом, то именно весь ценностный код, а не просто эксплуатация труда, определяет мышление, которое устанавливает и закрепляет на века отношения господства[383]. Ежедневные тесные отношения порой были самым что ни на есть насилием, которое навязчиво преподносилось как забота. Возможно, мы можем назвать это колониализмом, который был изначально заложен в ойкономическую политику министерства.
В архивах трудно найти сведения о протестах, с которыми выступали колониальные поданные, работавшие в качестве временных сельскохозяйственных работников, критикуя свою расовую и гендерную эксплуатацию в 1930-е годы. Поскольку их абсолютная численность была невелика, обнаружить какие-то следы их выступлений или актов неповиновений в рамках Союза японских фермеров или связанных с ним организаций удается достаточно редко[384]. Требования, которые были ключевыми для японских фермеров-арендаторов, даже бураку, не могли, в силу структуры японского деревенского сообщества, найти отклика у корейских аграрных рабочих[385]. Такие требования права постоянной аренды, доступа к общинным землям, даже призывы к снижению арендной платы – центральные в выступлениях бураку в Миэ – не могли бы в полной мере отвечать чаяниям корейских трудовых мигрантов, начни они борьбу против японского землевладения, чтобы освободиться от колониального террора[386].
Из учетных книг фермерского хозяйства Ихары или других материалов нельзя понять, были ли у корейских работников, которые фигурируют только в виде строчки в семейном бюджете, свои комнаты, где они могли бы уединиться после тяжелого трудового дня, было ли у них время, чтобы отвлечься и помечтать о другой жизни, могли ли они общаться со своими любимыми или удавалось ли им подавить тоску по дому. Требуется воображение, чтобы представить, как они мечтали о новых отношениях, где близость не была бы привязана к насильственным ограничениям, националистическому экстазу или даже родственным узам.
Серьезные размышления о мимолетных упоминаниях Пака и Мина в учетных
