питаюсь. От Вади и его половинки я отделился, т. к. боюсь их и хочу держаться подальше и не одалживаться у чужих мне людей. Это поганые, мелкие и нечистоплотные люди. А глупы они и пусты! Торричеллиева пустота – это густота, а не пустота по сравнению с ними. Имею от Нади письма. Им плохо живется. Надя себя неважно чувствует. Я им помогаю, но не регулярно. Я очень жалею и люблю Надю.
Меня обрадовало твое алтайское приглашение, но я боюсь, что, может быть, не смогу поехать. Во-первых, деньги, затем время. Ну да посмотрим. Пока ведь на полях еще лежит снег. Что касается квартиры, то, дорогой мой, эта штучка стоит 15–20 т. рублей минимум (в 2 комнаты), и об этом мечтать пока нельзя, а относительно того, чтобы приехать на 2–3 недели, то для этого не нужно быть пайщиком, милостивый государь, папаша. Ты можешь завтра приехать и не на 3, а на 33 недели, и я буду чертовски рад тебе.
Целую тебя крепко, Вася.
Читай Дос Пассоса, «41-я параллель»[206] и «19-й год»!!!
85
22 марта 1934, [Москва]
[…] ней и поездкой на прииск. Очень тебя прошу семь раз отмерить, прежде чем ты выберешь «что и куда».
Я очень рад, что Ольга Семеновна снова вошла в полный оборот своей работы. Ты мне так и не написал, в связи с чем она очутилась не у дел.
Ну, дорогой мой, буду кончать.
Крепко целую тебя,
Вася.
Поцелуй Ольгу Семеновну. Отчего ты не пишешь ни слова о Ларисе? Как она и что?
22. III.34 г.
86
26 марта 1934, [Москва]
26. III.34 г.
Дорогой мой батькос, ты, вероятно, получил мое письмо уже, а я получил твое маленькое письмецо, где ты пишешь, что беспокоишься отсутствием писем от меня.
Прости, родной мой, но я здоров как бык, толст, никакими «грибами» не болел[207]. Гости мои уехали уже. Хочется поделиться с тобой радостью своей. Мои рассказы (еще никем не читанные) [208]поступили на отзыв к двум свирепым писателям Зарудину и И. Катаеву, живущим сейчас в доме отдыха. Они состоят редакторами Альманаха[209]. У меня все время ныла печень, ждал их разноса (меня предупредили). Вчера узнал, что в Москов〈ское〉 т〈оварищест〉во писателей получена телеграмма: «Приветствуем превосходного писателя Гроссмана автора города Бердичева». Сознаюсь, меня это ошпарило крутым кипятком радости. К сожалению, ожог уже проходит, однако ночью он меня мучил изрядно. Со мной все вдруг стали очень любезны и даже обещали прикрепить к гортовскому распределителю «особо ответственных» писателей[210]. Ну вот. Это то, что называют признанием.
«В городе Бердичеве» – это рассказ о женщине комиссаре полка, которая забеременела и осталась рожать в Бердичеве, когда его должны были занять поляки. Пишу это тебе, как понимаешь, не из хвастовства, которое мне почти не свойственно, а зная, что тебе это будет так же радостно, как и мне. Батькос, мой дорогой, я очень хочу тебя видеть, и если б ты, прежде чем выбрать какую-нибудь службу (только не в тайге, на золотых приисках!!), приехал в командировку в Москву от Института, это было б больше, чем хорошо. Целую тебя крепко,
Вася.
Поцелуй Ольгу Семен〈овну〉.
Пиши мне!
87
3 апреля 1934, [Москва]
Дорогой батькос, послал тебе сегодня газету, в которой напечатан мой рассказ[211]. Вокруг него подняли очень большой шум. Самое напечатание рассказа в двух подвалах, объяснили мне в редакции, является как бы декларацией, т. к. впервые за существование «Литературной газеты» в ней печатается такой большой рассказ[212]. Вчера газета мне устроила вечер встречи с критиками, я читал там две главы из «Глюкауфа». Меня там так жестоко ругали и так горячо хвалили, что я малость обалдел. Одни говорили: рассказ перекрыл всего Бабеля, другие обвиняли в семи смертных грехах, третьи говорили: он начинает, как Толстой. В общем, я вынес очень неприятное впечатление от всего этого – болтовня, склока, крикуны, неумные люди. Серьезной любви и понимания литературы не чувствуется.
«Не встречайтесь с таким-то, он Вас погубит».
«Не слушайте никого, вся истина у меня».
В общем, трепотня, весьма нездорового свойства. В общем, эта «слава» мне очень неприятна. Единственное, что доставило радость, – это то, что мне сказали в газете, что тотчас после поступления ее в продажу начали поступать от писателей и читателей отзывы на рассказ, самого превосходного свойства.
Хочу поскорее поехать в Бердичев, но из-за отсутствия пенендз[213] не могу этого сделать. «Литературный Донбасс» упорно молчит, молча печатает роман и не платит ни копейки. Мне уже обещали нажать на них по линии Оргкомитета[214]. Пока меня вывезло напечатание рассказа, заплатили за него 500 руб.
Батькос, ты в каждом письме спрашиваешь, где будет печататься «Глюкауф», а я, кажется, в каждом письме отвечаю: в издательстве Москов〈ского〉 тов〈арищества〉 писателей. Через несколько дней будут уже получены гранки. Большое спасибо за сведения, которые ты мне сообщил. Это мне интересно. Батькос, ориентируйся на Институт прикладной минералогии![215] Почему ты решил, что это минералогическая работа? Уверяю тебя, что нет. Химия, самой чистой воды, и притом почище, чем в институте по безопасности.
Пиши. Целую тебя, Вася.
Привет Ольге Семеновне.
3. IV.34 г.
88
17 апреля 1934, [Москва]
Дорогой батькос, получил твоих два письма. Одно относительно рассказа. Рад, что он тебе понравился. Твою критику отвергаю: 1) «не одно не сдохнет» сказано матерью в шутку, ведь в это же время она целовала своего ребенка[216]; 2) Магазаник вовсе не такой уж набожный человек. Он даже в Бунде был когда-то[217]; 3) насчет молитвы ты, очевидно, прав, но это могла быть не молитва, а духовная песня[218]. Я в рассказе считаю слабым конец. Сказать о Ленине «лысый человек» – это значит ничего не сказать[219]. Теперь начну радовать твое отцовское сердце: Воронский[220] сказал, что это лучший рассказ в сов〈етской〉 литературе за последние годы.
Пильняк передал через двух писателей свои поздравления и очень хочет со мной познакомиться. И наконец, Алексей Максимович передал в «Литгазету», что рассказ ему «чрезвычайно понравился», и хочет меня видеть. В ближайшие дни буду у него. Уже договаривался с Крючковым об этом[221]. Сейчас Горький читает «Глюкауф» (в рукописи)[222] и еще несколько рассказов[223]. Сегодня получил из Донбасса второй номер журнала, «Глюкауф» «прошел весь». Ну и наконец мне сообщили, что Ермилов, редактор «Красной нови», и Павленко, редактор «Тридцати дней» ищут меня и жаждут печатать[224]. Ну вот. Деньги мне перевели – пока 1100 р. И наконец, какие-то добрые люди в Оргкомитете выдали
![Я дрался в Новороссии! [сборник] - Федор Дмитриевич Березин](/uploads/posts/books/426466/426466.jpg)
