синюю футболку, но в остальном полностью замаскированный, с накладными волосами и усами, повторил свое ужасное обвинение Филу Донахью. «Первый сексуальный опыт Джеффа, – сказал он, – был с его отцом». Джефф продолжал подвергаться сексуальному насилию, добавил «Ник», до шестнадцати лет.
Мой сын немедленно подал письменные показания под присягой, отрицая, что я когда-либо сексуально домогался или издевался над ним. Он также отрицал, что когда-либо встречался с «Ником».
Но письменные показания Джеффа мало утешали. Это было обвинение, которое нельзя было опровергнуть, только жить с ним вместе с сомнениями, которые оно вызывало в умах других, как всего мира, так и людей, которые знали меня.
В кругу людей, среди которых я прожил всю свою жизнь, обвинение в растлении малолетних было самым тяжким. На работе мне представлялось, что людей, с которыми я проработал много лет, внезапно обуревают сомнения по поводу моего характера. Внезапно я оказался уже не в роли преданного и многострадального отца, а в роли ужасного и извращенного отца, который подвергал сексуальному насилию своего восьмилетнего сына, и эта практика продолжалась годами.
Внезапно я почувствовал, что сам стал обвиняемым, а не отцом обвиняемого, участником преступлений моего сына, возможно, их главной причиной. Повсюду я чувствовала эту перемену, ощущала ужасные сомнения и подозрения, которые собрались вокруг меня. Взгляды и взгляды, которые, вероятно, были совершенно невинными, теперь казались мне зловещими, вопрошающими и обвиняющими. Меня охватила своего рода паранойя. Я удивлялся, как люди могли поверить в такие ужасные вещи обо мне, если они в это верили. И это было частью моего замешательства, потому что я абсолютно не мог быть уверен, что кто-то еще думает обо мне. Я чувствовал, что потерял свою личность отца и принял другую. И как бы ужасно это ни было, у меня не было возможности доказать, что все это было ложью, что «Ник» был самозванцем. Даже опровержения Джеффа, последовавшие незамедлительно, не смогли изменить атмосферу, которая воцарилась вокруг меня.
Именно в таком обвинительном настроении я ждал суда над Джеффом. С моим собственным домом, шатающимся под натиском вторжений извне и ужасных трений изнутри, я вошел в застывший мир, где вообще ничего не казалось определенным.
В детстве я всегда чувствовал себя странно беспомощным; теперь я чувствовал, что никому не могу помочь сам. Хотя в ближайшие месяцы Шери предстояло отдаст гораздо больше, она уже отдала все, что я мог от нее ожидать. Поскольку по натуре она была гораздо более чувствительной, чем я, она страдала гораздо больше, чем я, даже с самого начала, и даже несмотря на то, что Джефф не был (по крайней мере биологически), ее сыном. Тем не менее, она всегда относилась к Джеффу как к родному, и мне было совершенно ясно, что она отрефлексировала гораздо больше его юношеского одиночества и изоляции, чем я когда-либо. Кроме того, после убийств она сочувствовала жертвам и их семьям больше, чем я был способен чувствовать.
И все же, несмотря на очевидные страдания Шери, я чувствовал, что у меня нет собственных ресурсов, которые я мог бы предложить ей, ни эмоционально, ни интеллектуально. В гораздо большей степени, чем я мог знать в то время, и в гораздо большей степени, чем я когда-либо ожидал понять или признать, я был странно разобщенным человеком, ограниченным в своей способности отвечать чувством на чувства другого, часто смущенным собственной недостаточной отзывчивостью, и в временами, даже сбитый с толку тем, что я смутно распознал как онемевшие, или пустые, или смутно раненые пространства в моей собственной природе, пространства, которые при определенных обстоятельствах вполне могли породить действия, с которыми я все еще боялся столкнуться.
Глава 10
Где корни зла?
Суд над Джеффом начался 30 января 1992 года. В течение двух недель рассмотрения дела, мы с Шери жили в отеле в западной части города, зарегистрировавшись под вымышленными именами. Не скажу какими – мы иногда пользуемся ими и сейчас. Дом моей матери к тому времени опустел и был выставлен на продажу, хотя интереса к нему было мало, учитывая то, что происходило в его подвале.
Каждый день фургон мотеля высаживал нас на некотором расстоянии от здания суда, и мы с Шери проделывали остаток пути пешком. Таким образом, мы могли бы скрыть место, где мы остановились, от прессы.
Первый день был откровением, шокирующим и тревожным, безумие репортеров, толпы, резкий свет и торчащие микрофоны… При первом нашем появлении на улице на нас обрушивался рой репортеров, выкрикивая вопросы: «Вы встречались с Джеффом? Что говорит Джефф? Как вы относитесь к тому, чтобы сесть за стол с семьями жертв?» На самом деле это были не вопросы, им нужна была не заключенная в ответах информация, а любая реакция. Они жаждали звука наших голосов, выражений наших лиц, чего угодно на аудиопленке, что потом можно будет вставить в уже задуманные фильмы.
Окруженные толпой людей и наполовину ошеломленные светом камер, мы с трудом поднимались по лестнице, помощники шерифа иногда выбегали вперед, чтобы сопроводить нас до входа в здание суда.
Оказавшись внутри, стало очевидно, что городские и государственные чиновники приложили огромные усилия, чтобы обеспечить безопасность. У входа в зал суда была установлена рамка металлодетектора, за ней собаки вынюхивали возможную взрывчатку. Зал суда перегораживал восьмифутовый барьер из пуленепробиваемого стекла. Он отделял ту часть, в которой должен был проходить собственно судебный процесс, – судейскую скамью вместе со столами обвинения и защиты – от зрительских мест, что должно было защитить Джеффа, если кто-нибудь из зрителей сумеет пронести пистолет. В дополнение к этой мере безопасности по всему помещению были расставлены помощники шерифа – молчаливые, профессионально просматривающие зал, с руками на кобурах.
В целом и здание, и зал суда создавали впечатление вооруженного лагеря. Мне все еще казалось непостижимым, странным и нереальным, что все эти приготовления, такие масштабные и такие дорогостоящие, были вызваны чем-то, что сделал мой сын. Для меня было невозможно примирить его пассивность и безликость, монотонность его речи и невыразительность его личности с бурной деятельностью, которая меня окружала.
Оказавшись в зале суда, мы заняли отведенные нам места, последние два в правом ряду, прямо напротив судейской скамьи. Нам порекомендовали не приходить на суд, поскольку наши жизни могли подвергнуться опасности. Однако ни Шери, ни я не могли этого сделать – не могли же мы показать Джеффу, что мы его бросили.
Слева от нас сели семьи жертв – они заполняли более сорока мест.
В тот первый день мы не увидели
