мне и нечто бюрократическое, что ли, и совсем уж грубое нарушение хронологии меня же самого и смущает.
Я ввожу в действие своего друга Василия Трофимовича Захарько (мысленно называя его по-домашнему, по-свойски Васей), но историю знакомства нашего, началом семидесятых датированное, и сюжет продолжения нашего знакомства отложил до следующей главы.
А сейчас вспоминаю, как на рубеже веков друг Василий со своим другом Львом Паршиным, который, как и Захарько, осуществил к тому времени мечту, которую мы под влиянием голливудских фильмов называем американской, хотя в каждой стране (и в нашей, как видим мы в случае с Василием и Львом) есть люди, смолоду выстраивающие жизнь свою так, чтобы за ранним успешным шагом непременно должен следовать никак не менее успешный, и желанная цель достигается к положенному сроку.
К завершению прошлого века Василий Трофимович побывал уже главным редактором центральной газеты, а друг его Паршин сделал дипломатическую карьеру (по-моему, был и чрезвычайным и полномочным послом).
Моя же, намного более скромная и, главное, совсем уж короткая, лет девять занявшая, карьера оборвалась за год до выхода на пенсию, что на денежном содержании, конечно же, существенно сказалось.
На рубеж веков пришлись и первые выборы нашего и сегодня президента, ставшего в канун Нового года преемником ушедшего на покой прежнего президента России.
И вот мой друг со своим другом замыслили, как стали теперь называть такого рода замыслы, проект: выпустить книгу, как бы развернутую биографию кандидата в президенты.
Мне в этом проекте отводилась роль пера, что вполне меня, соблазненного гонораром (и отчасти возможным микрореваншем за потерю должности редактора спортивного журнала), устраивало; нелюбимую мною часть журналистской работы – интервью с будущим президентом – мои партнеры брали на себя.
Тогда же в Доме кино отмечали столетие журнала «Огонек».
На это торжество приехал кандидат в новые президенты – в тот момент уже первое лицо государства, – и проходили мы в Дом кино через турникеты строгого контроля, что придавало журнальному празднику дополнительную значимость.
Я-то к популярному изданию никакого отношения не имел – сопровождал жену как автора журнала, – и сидели мы в последних рядах, но, как понял я из разговоров вокруг, среди сотрудников «Огонька».
И вот к ним-то, бывшим сослуживцам, подошел журналист, сделавший литературную запись обеих книг Ельцина, глава одно время его администрации, а теперь и зять – Валентин Юмашев, и дружески с ними заговорил.
И со мной при виде такого братания важного лица со старыми товарищами произошла странная вещь, действительно достойная читателя Дюма: мне представилось мое ближайшее будущее повторением судьбы Юмашева – не зятем, конечно, но пишущим за первое лицо пером, позванным затем и во власть.
Я увидел себя приезжающим на служебном – с проблеском на крыше – автомобиле к себе в Переделкино – вообразить себя переселенным на Рублевку фантазии почему-то не хватило – и демократически, как Юмашев, беседующим с ближайшими соседями по дачному поселку.
Связей Захарько и Паршина, однако, оказалось недостаточно: биографическую книгу поручили совсем другим – журналистам нового поколения; их судьбы по-разному сложились, но карьеры, подобной взлету Юмашева, никому не выпало – одна из трех авторов вообще оказалась в опале и за границей.
Тем не менее мысль о книге (или, лучше, фильме), где бы действовали приближенные к высшей власти люди, не оставляла меня.
С фотографом Димой Донским – племянником кинорежиссера-классика Марка Донского – мы вместе служили в АПН, где фотографы были в большей чести, чем пишущие, и зарабатывали во много раз больше.
Фотоочерк в изданиях АПН считался главным жанром, но я – так получилось – с фотографами никогда не работал. А Марьямов работал постоянно – и я, конечно, через Марьямова Диму довольно хорошо знал.
Сближение наше произошло, когда начальство фотографической редакции выразило желание, чтобы сотрудники ее получили высшее образование на факультете журналистики университета – и мне как вчерашнему выпускнику поручалось что-то вроде посредничества.
Донскому я помогал сочинять письменную работу – для представления на творческий конкурс, вероятно. По-моему, еще с какой-то курсовой работой помогал или с дипломом – не помню.
Помню только, как после получения университетского диплома его оставили на факультете преподавателем – и преподавал он очень успешно, оказался хорошим педагогом.
Была у него затея: сделать педагогом и меня, чтобы вместе мы вели группу, где студенты бы и фотографировали, и умели бы еще тексты сочинять для фотоочерков.
Декану факультета журналистики намерение Димы вовсе не улыбалось – он меня со студенческих лет моих недолюбливал, – да мне и самому преподавать не очень-то хотелось, хотя возможность получения хоть какого-то жалованья не могла не привлекать: шли восьмидесятые, а постоянную службу получил я только в начале девяностых.
Обучать, как подписывать фотографии, я не хотел, но сам бы подписи к снимкам делал с удовольствием – видел в этом свой жанр, где мог бы я не содержание снимка пересказывать, а передавать своими словами ассоциации, этим снимком вызываемые. Жанр, конечно, предполагал собственную фотосъемку, да я и пытался в детстве фотографировать, но не получалось – не мое оказалось.
Знать бы наконец, что же – мое?
Донской время от времени в моей жизни возникал – носился с идеей своего альбома, где бы я, считал он, мог помочь ему с текстом.
После очередного его исчезновения я вскоре узнал, что стал он личным фотографом президента Ельцина.
В АПН Донской снимал в основном спорт – и позднее я от него услышал, что тот, кто научился снимать спорт, снимет вообще все, что захочет.
И я вижу сегодня, что тезка и ученик Димы Донского – Донской им гордился, а на мой взгляд, учителя он превзошел – всех выразительнее в кремлевском пуле снимает людей власти.
Я знал превзошедшего учителя мастера еще по работе его в спортивном приложении к бывшему журналу «Советский Союз».
Мы вместе ездили на зимнюю Олимпиаду в Альбервиль – и я чувствовал, как тяготится он жизнью со мной в одном гостиничном номере. И, предупрежденный его непосредственным начальником, что Диму близость к руководству очень напрягает, – а как первый заместитель главного редактора «Советского Союза» я курировал приложение – я, чтобы не длить отчуждения, переехал в другой номер.
Подумал сейчас со слов Донского о преимуществах тех, кто умеет снимать спортивное действие. А не распространяются ли эти преимущества на тех, кто о спорте писал? Правда, некоторые из пишущих о спорте считали, что я и не о спорте писал.
А я действительно – так уж получилось, ничего уже не изменишь – о чем бы ни писал,
