о красе ногтей. Вот и Долгорукий, несмотря на все свое балагурство, любовь порассказывать какие-то истории, при этом оставался серьезным поэтом. Да, да, да, Долгорукий потом войдет в число предшественников Пушкина.
А в тот вечер за этим чаепитием он рассказал историю про свою сестру Екатерину Долгорукую. Вернее, не сестру, а тетку. Историю, которую она задумала и завершила. А история состоит в том, что всех Долгоруких, когда пришла Анна Иоанновна и Бирон, решили всех сослать куда? В Сибирь, в городок Березов.
И эта Екатерина Долгорукая в ссылке вела себя ужасно. Она все-таки была объявлена невестой Петра II, и она постоянно выступала, как почти императрица. Вы почему мне не кланяетесь, вы почему меня не почитаете? И когда она оказалась после ссылки в монастыре, то и там продолжала ожидать почтения и уважения к себе, как будто она и правда императрица.
Теперь поднимается Александр Васильевич Гудович.
– Дорогие гости, дорогие гости. Ну, все-таки у нас три года исполнилось, как не стало Пушкина. Три года. Я хочу вам сказать, что я безмерно люблю и стихи, и прозу этого человека. Но я хочу сказать, что я даже как критик пытаюсь что-то по-своему трактовать.
И Гудович, человек достаточно восторженный, энергичный, заговорил о том, как он наконец-то впервые прочел стихи Пушкина под названием «Сцены у моря. Фауст и Мефистофель».
– Вот что я выяснил, – продолжал Гудович, – сцены эти написаны в 1825 году, а опубликовал он их только в 1829-м. Каждая его строчка уже в это время стоила достаточно дорого, а деньги ему были всегда нужны. Отчего же он не опубликовал их, почему?
Долгорукий шустро его перебил:
– Да, конечно, это неспроста. Ведь 25-й год – это декабристы, а 29-й – это уже другой Пушкин. Позади допросы декабристов, встречи с царем. Ну конечно, я не могу ответить, кто такой в данном случае Фауст и кто в данном случае Мефистофель.
Гудович, задумчиво:
– Да, мы с вами тут не решим.
– Интересный факт, я этого не знал, – сказал Строганов. – Но думаю, что у каждого явления и у каждого человека может быть свой Мефистофель.
– О, – обрадовался Долгорукий, – у нашего рода был самый настоящий Мефистофель. Это Бирон и его повелительница Анна Иоанновна. Сослала всех в дальнюю Сибирь, опорожнила нашу казну. Вот это он, Бирон, и есть наш Мефистофель.
– Если бы я был критик, а я, конечно, не имею права, но свое мнение могу высказать, – снова заговорил Гудович. – Я считаю, что произошло это только потому, что Пушкин поменял свой взгляд на прекрасную вольность, на декабристов, на всю эту компанию дружескую, которая была ему близка. Он переоценил, он понял, что монархия, к счастью или к несчастью, но монархия должна остаться в России.
– Интересно, – воскликнула Азя. – Мне очень нравится, что у вас свой собственный взгляд.
Долгорукий и Строганов в этот вечер впервые увидели Александру Гончарову, свояченицу Пушкина, и с некоторым любопытством ожидали от нее каких-то слов.
– У меня тоже есть кое-что, – продолжила Александра. – Вот вы знаете, помните «Египетские ночи»? Там есть образ человека, который сидит среди гостей, и его фамилия… сейчас не помню, надо посмотреть. Вот этот человек – это просто портрет Пушкина. Вот я читаю, тут надо сделать отрывок, у меня, кажется, он есть в одном месте. – И она читает эти несколько строк. – Ну это же наш Александр Сергеевич.
– Позвольте мне тоже сказать несколько слов. – Сергей Григорьевич встал со своего места. – Я довольно часто задумываюсь и очень печалюсь по поводу того, что дочь моего отца, Григория, Идалия Полетика почему-то делала козни нашему поэтическому гению. Она, вы, наверное, слышали, участвовала в этом заговоре с письмами подметными поэту. И потом тоже недоброе о нем говорила. Мне стыдно за нее. И очень бы хотелось, чтобы ее недоброжелательство никак не касалось ни Александра Сергеевича, ни его вдовы. Итак, виват наш гений, виват наш Пушкин!
Подняли бокалы.
– Друзья, – говорит Александр Васильевич, – как мне сказала Варенька, у наших дам есть музыкальная программа, новые романсы. Что-то о Пушкине и его встрече с Натали. Не так ли, Александра Николаевна?
Александрина Гончарова была не в пример Наталии Николаевне нехороша собой – очень высокая, нос длинноват, глаза карие, в то время считавшиеся не очень красивыми, простоватыми, смуглая кожа. Зато спокойный взгляд ее был добрый и ласковый.
Она немного смутилась, однако взяла себя в руки и заговорила:
– Господа, я очень рада, что вы все здесь собрались. Мы с Варенькой и Машей приготовили для вас музыкальное воспоминание. И если вы дослушаете, то представите и знакомство Натали с Пушкиным там, на балу, и все, что последовало далее.
Мари занимает место у рояля, девушки встают рядом.
– Пушкин познакомился с моей сестрой, когда ей было 16 лет, на балу у Йогеля. Сразу влюбился, но маменька долго не хотела даже слышать о каких-то серьезных намерениях от такого ненадежного человека, каким был, по ее мнению, Пушкин. Он бывал у друзей, поехал на Кавказ, вернулся, но… Слушайте романс на слова и музыку Грибовой.
Снова бал, и пары в легком вальсе унеслись.
Это кто же в центре зала? Это Натали.
О, как царственно прекрасна ее стать.
Невозможно, глаз нет силы оторвать.
Не касаясь легкой туфелькой земли,
Кружит, кружит в белом платье Натали.
Этот обруч золотистый в волосах
И румянец, ей всего шестнадцать. Ах,
Это первый бал и первый выход в свет,
И застыл огончарованный поэт.
Не касаясь легкой туфелькой земли,
Кружит, кружит в белом платье Натали.
Ничего покуда не произошло,
Легок вальс, да вот на сердце тяжело.
Все случится не сегодня, в свой черед —
Бал, дуэль, последний выстрел, снег и лед.
Но пока, едва касаяся земли,
Кружит, кружит в белом платье Натали.
– Ну зачем, ну почему, неужели он не понимал, наш гений, чем грозит ему дуэль? Не пожалел себя, ради чего? – Гудович был так растроган, что прослезился.
– Горяч очень, горяч был Пушкин, – добавил Долгорукий.
– Горячий, конечно, он горячий, но он и добрый, очень хороший, наш Александр Сергеевич. И терпеливый, и добрый. – Азя смущенно опустила глаза, задумалась, наконец, овладев собой, продолжает: – Все вокруг спорят, ссорятся, оскорбляют друг друга, даже по самым незначительным поводам. А Пушкин? Ведь и в то время, и сейчас в моде французский язык. И этим одни возмущались, а другие говорили только по-французски. И был
