«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Я сегодня получил билет, завтра еду в Магнитогорск. Еду ненадолго, вероятно, числа 15-го буду уже обратно в Москве. Новостей особенных у меня нет, вышел в свет альманах, напечатаны в журнале «30 дней» мои рассказы. Я не в особенном восторге от перспективы писать историю Магнитогорска, и возможно, что по возвращении в Москву откажусь от этого. Очень прошу тебя, напиши подробно о себе, что с здоровьем твоим, как работа, когда сможешь уехать.

Крепко тебя целую,

твой Вася.

22. VII.34 г.

96

30 июля 1934, [Магнитогорск]

Дорогой батькоc, сижу уже 4 дня в Магнитогорске. Заводище громадный. Сталинский завод[242] по сравнению с ним кажется карликом. Осмотрели уже доменный, коксовый, мартеновский цеха. Впечатление очень большое, но о чем и как писать, совершенно не ясно. Смущает меня бригада, с которой я приехал, уж больно неподходящие мне люди[243]. Я все время беспокоюсь тем, что у тебя слышно, ведь я уехал из Москвы, так и не получив от тебя письма. Пиши мне на Москву. Может быть, если на вагоне угля, приходящем сюда из Кузбасса, написать тебе мелом привет, ты его прочтешь через несколько дней. Однако предпочитаю более верный способ общения.

Вероятно, числа 12-го выеду в Москву.

Устроен я здесь «по-царски» – квартира, питание и пр.

Целую тебя,

Вася.

Пиши!

30. VII.34 г.

97

[Август 1934, Москва]

Дорогой батькос, вернулся вчера из Магнитогорска. Нашел твое письмо и, поругавшись, успокоился. Очень хорошо, что все благополучно.

Я никого еще не видел в Москве, ничего не знаю и не берусь сегодня решить свои дальнейшие планы – буду ли я возвращаться на Магнитку и сидеть там 3–4 месяца, т. е. начну по-настоящему работать по истории Магнитогорска, либо откажусь от этого дела. За и против есть много соображений. Но, помимо соображений, есть и такой момент – «душевно» мне не хочется лезть в эту работу. В общем, будет видно в дальнейшем, пока же до выяснения московских дел решать нельзя. Самый завод производит большое впечатление – таких чудовищных доменных печей я не представлял себе – печь выпускает в сутки 1500 тонн чугуна! Нечто вроде Везувия. Видел много всяких людей интересных и даже замечательных – героев строительства. Впечатление же в общем сложное, не целостное, т. к. много там всякихчпротиворечий, подчас вопиющих. Очень тяжелы жилищные условия[244].

Дорогой мой, конечно, если Ольга Семен〈овна〉 будет в Москве, я сделаю все, что нужно будет, и «пожертвую» (так ты пишешь) несколькими днями времени.

Здесь я застал невеселые новости – на прошлой неделе умерла тетя Берта, мать Клары. Нашел открытку от Добы Мееровны из Сталина, в июле умер от воспаления легких Наум Наумович. Получил письмо от мамы – у нее очень нехорошее настроение – болезнь и смерть тети Берты ее сильно угнетают, письмо полно мрачных, тяжелых мыслей. Сильно повлияли на нее грязные выходки Вити и нехорошее отношение к ней т〈ети〉 Лизы. Меня это очень огорчает. Мама живет в Одессе сейчас, кончила лечение – теперь проводит «Nachkur»[245] у своих одесских друзей.

Катюша здорова и благополучна, пишут, что драчлива чрезвычайно.

От Нади писем не имею, ей там, конечно, очень одиноко, но материальных бед она не терпит.

Почему ты ни единым словом не обмолвился о своей работе, как и что? Я, между прочим, осматривал магнитогорскую лабораторию центральную – зрелище довольно-таки убогое, она никак не подходит к этому гиганту, весьма захудалая, а заведующий в ней – пренеприятный зубр, помесь Ратнера с Мордкиным.

Тянет меня на Алтай, вспоминается наша чудесная поездка. Ох, ох.

Пиши мне, дорогой мой, пиши побольше о себе. Целую тебя крепко. Твой Вася.

Когда получу свои книги, вышлю тебе, пока же у меня только один номер альманаха.

98

8 сентября 1934, [Москва]

Дорогой мой, получил твое письмо и был очень рад ему. Мне было очень приятно читать, что работа в Институте сошла с мертвой точки. Независимо от того, будешь ли ты там работать или нет, несравнимо приятней уйти с работы с сознаньем и чувством оставленного живого дела. Одновременно меня обеспокоило то, что ты пишешь о своем здоровье. Почему ты плохо питаешься? Возьми работницу, пусть тебе готовит. Чуешь, батько?

Хочется видеть тебя. С моими планами вопрос еще не решен, но я склоняюсь к тому, чтобы не ехать в Магнитогорск. Видишь ли, те доводы, которые ты приводишь «за», не совсем действительны. Завод-то я, конечно, посмотрю, но за это «посмотреть» нужно будет год работать, и работать не то, что хочется. Кроме того, повторяю, бригада, с которой бы мне пришлось работать, мне в общем несимпатична, несимпатична и в частности. Ведь люди эти должны стать не просто моими сослуживцами, а «собратьями» по коллективному труду, людьми, которые станут направлять мою работу, короче, людьми, с которыми я пишу одну книгу. Вот эти доводы меня сильно удерживают[246].

В Москве мои дела идут таким образом: я читаю много по вопросам философии, истории рабочего движения (для книжки), пишу мало. На литературном моем пути начали появляться камешки, а не только цветы. Главный вырезал из идеологических соображений 3 моих рассказа из уже сверстанного журнала, покритиковал меня какой-то чудак в газете[247], и еще кое-какие радости такого же сорта. Сие меня не огорчает, ибо дорога вообще не легкая, и будут на ней и не такие еще камешки, а побольше.

Огорчает меня другое, это полное мое одиночество. Здесь есть у меня новые друзья – настоящие люди, умные и благородные, писатели Губер[248], Зарудин, Катаев. Но, кроме них, нужно мне еще кое-что, как ты понимаешь, ибо человек устроен не просто, к сожалению, и двухчасовая беседа с товарищем раз в 3–4 дня еще не все, что нужно человеку. Не знаю, хорошо ли это или плохо, но это так. И тут ничего не попишешь. Дома же у меня, как на грех, скверная обстановка – Вадя, его супруга, тетя Лиза, дай ей бог здоровья, люди, которые меня не только не удовлетворяют, но, наоборот, раздражают, всем своим видом, словами и действиями подчеркивая мое одиночество среди них. Нет того, что называется, семейной среды! Ну да не стоит тебе об этом писать, так как я из твоего письма увидел, что ты, сидя в Прокопьевске, это прекрасно понимаешь и выражаешь мне «соболезнование» по этому поводу.

Получил сегодня письмо от мамы, она уже в Бердичеве, пишет, что Катюша ее встретила очень бурно и радостно, вопила не своим голосом: «Бабушка приехала, бабушка приехала!», но что выглядит Катенька скверно – худа и бледна, должно