В этот день Диармад и Томас, двое моих дядей, играли друг против друга, каждый в своей команде. На стороне Диармада играл я сам, и мне там очень нравилось. Потому что, если б мне выпало играть против него, я никогда бы не смог показать и половину из того, на что был способен, даже близко. В тот раз мы выиграли три игры, одну за другой. Обе команды из кожи вон лезли, стараясь выиграть хотя бы еще одну игру до конца дня. Но нашим противникам не удалось победить – ни разу. Когда мы отправились домой, Диармад сказал:
– Стыдно мне за вас. Мы же не дали вам выиграть ни разу с самого утра.
Когда Диармад произнес эту фразу, его брат Томас шел по дороге прямо впереди него. Он развернулся, взмахнул ладонью – и огрел Диармада по уху. От этого удара дядя кубарем скатился вниз, на песок, где едва не остался лежать хладным трупом.
– Конечно, старый черт, ты-то для этого ничего не сделал, – сказал Томас.
Я сам находился рядом с дядей, когда он упал, но высота падения была небольшой, всего в рост нескольких мужчин. Удар вышел не слишком крепким, вот только место, куда он упал, было очень неудачное. От этого удара Диармад лишился дара речи и прошел примерно час, прежде чем он смог сказать хоть слово. Все, кто был в ту минуту на пляже, собрались вокруг него. Все – кроме его обидчика, и он-то как раз уже успел уйти домой, не оставив после себя ничего доброго, одни только последствия своего дурного поведения.
Нападение на Диармада очень меня расстроило, потому что я больше ценил пыль с его ног, чем голову того, кто с ним так поступил. Вскоре голос Диармада окреп, но даже если и так, дядя еще не совсем оправился. Первое, что он сказал, было:
– Клянусь своей душой и телом, моему брату понадобится священник, потому что я его прикончу.
Диармада поставили на ноги, и вскоре он пришел в себя, если не считать нескольких хороших царапин на лбу. Мы отправились домой, но еле сумели дойти.
За все двенадцать рождественских дней никто на Бласкете так и не занялся никакой работой или делом. Все отдыхали после игр, которые провели за это время.
Первый день нового года
После больших игр накануне Рождества никто не занимался никакими делами. Каждый порядочно хромал из-за боли в ногах и костях. Но у нас была целая неделя, чтобы спокойно отдохнуть, как раз до первого дня нового года. За это время любой, кто разбил свою клюшку, старался сделать себе новую. Клюшки, которыми мы играли на пляже, в основном прибыли к нам из прихода Фюнтра. Славные клюшки из дрока, с загнутым концом – утесник был податливый, такими удобно играть на песке. Мяч делали из тряпок и прошивали пеньковым шпагатом. Если такой мяч попадал игроку по лодыжке, ударом его могло отбросить на приличное расстояние и опрокинуть на спину, и, скорее всего, до конца дня человек уже не мог той ногой ступать.
Хотя я был хорошим игроком, но с клюшкой обращался довольно неловко. В этот раз я играл на фланге. Приложился к мячу со всей силы – и на пути у него встал не кто иной, как дядя Томас. И надо же было мячу ударить его как раз в коленную чашечку – и выбить ее!
– Отлично, молодец! – закричал Диармад – вот что я услыхал первым делом. Но прозвучали его слова так громко, что, казалось, долетели аж до самого дома.
Все, кто был на пляже, собрались вокруг «покойника» – потому что от того, кто настолько охромел, пользы было как от мертвеца. Его брат подумал, что с Томасом все не так уж плохо, но он и вправду был серьезно ранен. И когда Диармад увидел, что дело гораздо хуже, чем казалось поначалу, все его шутки и прибаутки прекратились. Пришлось просить людей помочь отвести Томаса домой, и Диармад прекрасно понимал, что́ происходит.
Доставив Томаса домой, мы снова поспешили на пляж. Это был первый день нового года, но мне он показался вообще одним из худших дней. Звезды едва появились в вышине, когда мы возвращались домой, измученные, побитые, усталые.
Когда я шел к себе, на тропинке за мной оказался сам Диармад, и после всего, что случилось в этот день, на него вряд ли кто-нибудь поставил бы и два пенса. Я подождал, пока он меня нагонит.
– У меня тут к тебе еще небольшое дело, – сказал я ему.
Дяде, казалось, было совершенно все равно, что это за дело, и он молча зашагал рядом со мной. Моя мама все припоминала Диармаду больную ногу Томаса: что удар был ужасный, что в этом году он уже ходить не сможет, что коленная чашечка – это очень скверное дело, много кто после подобного удара так и не оправился.
– Но хромать он будет знатно! – сказал Диармад.
– Это ты его так жалеешь? – спросил я.
– Нет, всего неделю назад он чуть было не вышиб из меня дух на пляже, вообще ни за что, – сказал он. – Но мне жаль его детей, – добавил он.
Когда закончили все это обсуждать, я пробрался к ящику, где у меня в запасе лежало спиртное, и принес «волынщика»[88], которого пока еще не успели откупорить. Увидав полную бутылку, Диармад решил, что она, должно быть, упала ему прямиком из рая небесного. К тому же на огне в то время готовился кусок огромного валуха, которого он сам для нас добыл.
Не в моей натуре было отказывать хоть кому-то, кто протягивал ко мне руку за помощью и нуждался в гостеприимстве, а Диармад как раз был из таких. Да и подарок его стоил для меня гораздо больше, чем весь виски, что был в тех бутылках.
Я взял большой стакан и наполнил его до краев. Диармад не отказался от выпивки, потому что иначе его бы неправильно поняли, и когда виски оказался у него внутри – в том самом месте, где больше всего было нужно, – он сказал:
– Дьявол побери мою душу! Меня бы уж давно похоронили, если б не все то, что ты привез с собой. Наверно, это Божий дар.
– Да бульшую часть этого я получил в подарок от разных людей.
– Шли бы они все к дьяволу! Разве я не приносил всякого многим людям, еще до того, как ты родился? А в ответ мне мало что досталось, – сказал он.
– Думается, они как раз чувствовали, что этой выпивкой ты приближаешь свой конец. А потому не было никакого смысла подкупать тебя такими подарками, особенно если они хотели добыть у тебя что-нибудь в будущем.
– Пусть Бог им ничего не даст, этаким разбойникам, а все, что мне надо, я от них уже взял.
Теперь я мог хоть веревки из него вить. После капельки виски у Диармада проснулся голос, и он опять разговорился, так что я решил пойти в гости к Пади Шемасу. Тот был человек наивный и дурашливый, но все еще не мог побороть свой недуг – с тех самых пор, как вернулся из Дангяна. Однако он по-прежнему каждый день отправлялся играть в хёрлинг, хотя получалось у него не очень. То ли дело времена, когда он действительно ходил среди лучших игроков! Но вот после возвращения из города у него выходило плохо.
Я подумал, что совсем недавно принес Пату выпить маленькую кружечку, и мне было очень весело, когда он напился. Взял я бутылочку и вышел из дома. Мне бы очень хотелось разделить ее с Пади – точно так же, как и он, без сомнения, поделился бы со мной, если б у него что-то водилось.
Посидел у него некоторое время и наконец заметил:
– Что-то в этом доме сегодня не рассказывают историй и не читают стихов. Не похоже, что здесь отмечают Новый год.
– Хозяин дома нынче не в праздничном настроении, – сказала Кать. Она снова ответила мне за него.
– Наверно, он просто своего еще не выпил, – сказал я. – Кабы он выпил еще бутылочку спиртного, уж точно рассказал бы что-нибудь.
– Черт, ну и шутки у тебя, Томас О’Крихинь, – сказал Пади. – Кости-то все еще так и ноют, – добавил он.
Я подумал, что давненько не слышал от него таких слов, так что, похоже, подходит время подкрепиться. Я потянулся за чашкой, которая висела в буфете. Наполнив, я передал ее Пади. Он с удовольствием выпил – и, не заставив себя долго ждать, запел «Дитя ветвей»[89]. Песни пошли одна за другой. Тут я услышал стук башмаков и подумал, что это, должно быть, мой отец зовет меня есть, но когда в дверь просунулась голова, оказалось, что это Диармад.
