на его дочери и признал ребенка, — вот первый случай незаконнорожденности.
Незаконнорожденный сын Джерарда Лалли отличился в волнениях и войнах Якова II, который сделал его баронетом и позволил ему набирать солдат в землях его деда. Он сопровождал Якова II во Францию и умер, если я не ошибаюсь, в Сен-Жермене. Хотя женат он никогда не был, он тоже оставил незаконнорожденного сына, которого ему родила одна дама из Нормандии, имени которой я так и не узнала, — второй случай незаконнорожденности.
Этот Лалли, получивший от Якова II титул баронета, был знаменит своей огромной силой, и мне приходилось слышать о его необыкновенных подвигах. Однажды в армии его полк отказался от выданного хлеба, потому что тот был плохого качества. Сэр Джерард Лалли строит полк в боевой порядок и выходит один перед строем гренадер, держа в одной руке кусок хлеба, а в другой пистолет. Он сначала откусывает хлеб, глотает, а затем протягивает кусок первому гренадеру. Тот отказывается. Лалли прицеливается ему в сердце, стреляет, и тот падает мертвым у его ног. Тогда Лалли протягивает хлеб второму гренадеру. Ошеломленный солдат взял его, и с тех пор о бунте речь не шла.
Незаконнорожденный сын сэра Джерарда Лалли стал генералом Лалли, был приговорен к смертной казни и казнен в 1766 году, а реабилитирован в 1781-м.
Он начал воевать в двенадцать лет, отличился во всех войнах царствования Людовика XV и сопровождал принца Чарльза-Эдварда в славной кампании 1745 года, которая закончилась несчастным поражением при Каллодене в 1746 году{78}.
Говорили, что по возвращении во Францию он был сильно влюблен в мою бабку. С уверенностью можно сказать, что самая нежная дружба связывала его с мадемуазель Мэри Диллон, старшей сестрой моего двоюродного деда, архиепископа Нарбоннского. Мадемуазель Мэри Диллон осталась незамужней и умерла очень старой в Сен-Жермен-ан-Лэ в 1786 году.
Она очень долго была в ссоре со своим братом-архиепископом. Эта ссора, вызванная вначале разногласиями в денежных вопросах, продолжилась в результате пагубного вмешательства госпожи де Рот, моей бабки, опасавшейся влияния на архиепископа мадемуазель Диллон, которую она ненавидела. Так что я увиделась с мадемуазель Диллон лишь за год до ее смерти. Она тогда уже помирилась с моим дядюшкой, и мы часто ездили ее навестить в Сен-Жермен.
Но вернемся к Лалли и к третьему случаю незаконнорожденности, на которую они, кажется, были обречены. До отъезда генерала Лалли в Индию губернатором французских владений у него была любовная интрига с некоей графиней де Мольд, урожденной Салюс, женой фламандского владетельного дворянина из окрестностей Арраса или Сент-Омера и теткой тех Салюсов, с которыми мы поддерживали отношения в Бордо. Он имел от нее сына, которого отдал на воспитание под вымышленным именем в иезуитский коллегиум в Париже. Пребывание в этом учебном заведении имело следствием драматическое событие, которое оказало решающее влияние на судьбу ребенка.
Мадемуазель Мэри Диллон, которая, как я уже сказала, была в большой дружбе с генералом Лалли, была посвящена в его интригу с графиней де Мольд и занималась ребенком, который не знал ни своего происхождения, ни имени своего отца. После казни генерала де Лалли один ирландский офицер по имени Драмголд, которому мадемуазель Диллон поручила денежные дела, связанные с пенсионом молодого человека, пришел его навестить. Иезуиты сыграли очень пагубную роль в процессе и осуждении господина де Лалли. И господин Драмголд, вполне убежденный, как и все находившиеся на французской службе ирландцы, что тот был осужден несправедливо, явился в коллегиум сильно взволнованным и озабоченным; ему до крайности претила необходимость сказать молодому человеку, не знавшему об обстоятельствах своего рождения, что его вскоре должны перевести в другое заведение. Но едва он оказался с ним наедине, как этот двенадцатилетний ребенок начал ему говорить о состоявшейся накануне казни господина де Лалли, одобряя ее и приводя, не по возрасту красноречиво, все аргументы в ее оправдание, которые высказывались у него в коллегиуме. Господин Драмголд, слыша такие речи из уст сына казненного и будучи не в силах сдержаться, воскликнул: «Несчастный, это был твой отец!» При этих словах юный де Лалли упал замертво и несколько часов оставался без сознания. Проявилась серьезная болезнь, от которой он был при смерти, и как раз во время своего выздоровления он решил подать кассацию на приговор и посвятить себя реабилитации своего отца. С этого момента все его занятия, чтение, мысли были обращены к этой цели.
Генерал де Лалли признал сына в своем завещании. Сын принял его фамилию и в восемнадцать лет начал выступать в суде, добиваясь реабилитации отца, и составлять мемуары, которые по справедливости считались образцами аргументации и красноречия. В течение двадцати лет это было его единственным занятием, единственным помышлением. Получив по наследству от отца очень небольшое состояние, он жил с мадемуазель Диллон в Сен-Жермене, и ему оказывали большую протекцию маршал Ноайль и маршал Бово, оба друзья мадемуазель Диллон. Когда в 1785 году мой дядюшка помирился с мадемуазель Диллон, мы встретились у нее в Сен-Жермене с господином де Лалли, с которым я не была до того знакома. Ему было тогда тридцать пять лет, у него было очень красивое лицо, но его женоподобный вид мне не понравился. Выступив лично в трех парламентах в защиту отца, он незадолго до того выиграл свой процесс, в ходе которого сделался знаменит своим красноречием и приобрел заслуженное уважение за то постоянство, с которым добивался успеха своего дела. Было бы только справедливо сказать, что честь его поведения в большой мере принадлежит мадемуазель Диллон. Особа замечательного ума и превосходного характера, она приобрела абсолютное влияние на господина де Лалли и полностью посвятила себя его интересам в своей одинокой жизни в Сен-Жермене. В 1786 году он ее потерял; она оставила ему все, чем могла располагать, — это было только движимое имущество. Кроме того, она устроила так, чтобы он продолжал жить в той квартире, в которой она жила в Сен-Жермене; эту квартиру Людовик XIV предоставил ее отцу, когда тот прибыл в этот замок с Яковом II. Она родилась там, как и ее десять братьев и сестер, из которых архиепископ Нарбоннский был младшим. Мой отец, когда вернулся с островов, очень сожалел, что так распорядились этой квартирой, колыбелью его семьи во Франции. Господин де Лалли показал бы больше деликатности, если бы не принял, в числе оставленных ему вещей, множества семейных сувениров, которые не имели ценности для него, но которые мы с моим отцом высоко ценили из-за их происхождения.
Глава
