За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

Вот такой был круговорот 1967, 1968, 1969 годов, в котором спектакль ХБЧ был у Войновича лучшим, наверное, из того, что я видел на сцене.

А дальше начались времена «нападений». Мы получили в подарок Володины книжки, в том числе две вышедшие уже у подзапретного Войновича. Но самое сильное впечатление произвели, конечно, первые Володины рассказы в «Новом мире» — «Полкилометра до кладбища», после которого как раз окончилась хрущевская любовь. Перед тем эта любовь, напомню, была ему подарена за песню, полюбившуюся космонавтам, — «Я верю, друзья, караваны ракет».

…Все это вместе крутится <у меня в голове> о том времени. Конечно, вечера с Лунгиными, близкими друзьями Володи и Иры, — высочайший уровень словесности этих бесед, на которые я бывал приглашенным, потому что меня как любимовца, — одного из самых близких к Любимову актеров, — тогда почитали. Войнович читал сцену из «Чонкина» — главы о Сталине. Мы не хохотали, а ржали с Лилей Лунгиной. А Симон спал. То есть он так уставал, что слушал во сне, но, когда мы ржали, он, естественно, оживал.

Конечно, «Голос Америки» или «Немецкая волна», которые в самые крутые августовские дни 68-го года по чьей-то случайной оплошности <на Лубянке> можно было слушать — за пределами Москвы, конечно. Слушали и обменивались этими новостями. Восхищались Дубчеком и ужасались тому, что сотворила победоносная Красная Армия, что тоже, наверное, питало автора гениального Чонкина.

Но проходит какое-то время, и уже за Войновича становится страшно. А он никогда не выглядел беспомощным, какими выглядели иные. Я помню, к примеру, взволнованного Галича. А у Володи не было этой взволнованности — либо он ее <тщательно> скрывал.

Чудесная формула, которой со мной поделилась Ирочка Икрамова, жена Войновича: «Естественный человек в неестественных обстоятельствах». Это как наименование жизни человека. Войнович никогда не был сатириком, не представлял себя фельетонистом. Ему было не интересно тягаться с Ильфом и Петровым. Он был скорее ближе к Зощенко, и это была какая-то единая с жизнью тема гениальной наблюдательности. Вот есть же такие люди. Сравнить можно, между прочим, с Николаем Эрдманом — гением русской словесности, любимцем, сами знаете, и Маяковского, и Станиславского, и Булгакова, который не любил, когда говорили, что он сатирик. Ну, какой сатирик. Он выходит на улицу и видит. И то, что видит, он и отражает. Значит, сатирой является просто сам этот сумасшедший дом, в который режим по своему образу и подобию превратил жизнь людей.

Люди — такие, как Войнович, живут пушкинской независимостью. Потому что, почувствовав однажды в себе поэта, он им навсегда и остался. Он иногда иронически относился к <своим> стихам, а иногда с гордостью. И просил меня зачитать на каком-нибудь из его дней рождений. Например, это было в Библиотеке иностранной литературы у Гениевой[15], которая организовала такой прекрасный вечер: я имел честь вести его, это было как раз 80-летие Войновича.

Близился 80-й год, Войновича выдавливают из страны: запрещают «Два товарища», которые очень хорошо шли по стране, особенно в Маяковке и в театре Советской армии. Володя дружит с артистами, они его обожают. И, естественно, красивые актрисы млеют, что немаловажно для настоящего мужика. А дальше у Войновича наступают одновременно два переломных момента. Во-первых, он начинает писать в стол. В это же время начинается живописец Войнович. И оба этих момента были очень важны лично для меня, поскольку территориально все происходило именно там, в «Отдыхе». Там мы увидели его первые наброски (хотя потом он сказал, что и раньше этим занимался) — вместе с моей любимой Галей, которую Володя называл чукчей, ибо спрашивал у нее:

— Галка, ты прочла вот то, что Веня прочел?

— Нет, я писала.

— А, так ты чукча!

— Да, чукча не читатель, чукча писатель.

Так складывались их разговоры. Глаша сама звонила Володе и говорила:

— Владимир Николаевич, это чукча.

— Да. Привет, моя дорогая! Как там?..

В результате мы с Галей Аксеновой сделали 30 или больше серий «Театра моей памяти», и один из фильмов назывался «Художник Владимир Войнович». И я очень рад, что это хранится в архиве телевидения. Кроме того, что касается его дара как художника, важно, что он сам осознавал своего предтечу — Пиросмани. Мы с ним говорили об этом, и так оно и было. При этом внимание к его полотнам демонстрировали уже тогда очень серьезные люди. Я могу назвать и Ростроповича, и Старовойтову, и многих писателей. Это не было для него пустячным занятием, это было, как и все, что он делал, — всерьез, то есть весело и замечательно.

«Голос Америки» или «Немецкая волна», которые в самые крутые августовские дни 68-го года по чьей-то оплошности <на Лубянке> можно было слушать — мы восхищались Дубчеком и ужасались тому, что сотворила Красная Армия.

Тогда же мы с Давидом Боровским — гениальным художником Таганки, которого любил и почитал Войнович, а Боровский зачитывался и чуть ли не наизусть знал Войновича, — там же, на станции «Отдых» приехали на дачу Антона Антонова-Овсеенко[16], с которым до того вскользь познакомились, подружились и пропьянствовали какой-то там день. На вопрос, по-моему, вашего батюшки[17]: «Вы не опасаетесь? Идет слежка, и мы ее здесь, на станции „Отдых“ тоже чувствуем», я ответил словами Николая Эрдмана: «Нищему пожар не страшен». Мы действительно не опасались. Все это вспоминается как отрывок из жизни Серебряного века или еще более ранних времен: Некрасов и Панаевы, Маяковский и Брики, Блок и Белый…

15 октября — день рождения Иры Икрамовой. Дружба с Камилом Икрамовым, замечательным человеком и писателем, была очень близкой. Но никого как-то не удивило, что Ирочка ушла от Камила к Володе, они и после этого оставались друзьями. И это нельзя перевести на язык сегодняшней брехни, это все высокое.

Чудесная формула, которой со мной поделилась Ирочка Икрамова, жена Войновича: «Естественный человек в неестественных обстоятельствах».

Из самых близких друзей тех времен, а я говорю уже о 1971-м, стоит отметить Владимира Тендрякова. И Виктора Платоновича Некрасова. Незабываемый день в Пахре, когда отмечали шесть лет прекрасной Машеньки Тендряковой. И Наташа Тендрякова, которая училась в МГУ и была красавицей номер один: как говорил Окуджава — «первая красавица Москвы». И Наташа Тендрякова, Володя —