мы завтракали в садовом павильоне, подошел очень обеспокоенный лакей и спросил у маршала, не знает ли он, где господин Неккер. Он сообщил, что накануне, вернувшись с совета, министр сел в экипаж вместе с госпожой Неккер, сказав, что они едут ужинать в Валь, и что с тех пор его больше не видели и не знают, где его найти; еще он добавил, что весть об этом уже начинает распространяться и что под окнами ведомства генерального контролера финансов в Версале начинают собираться группы людей. Во все места, куда предположительно могли поехать господин и госпожа Неккер, был отправлен верховой, но об их присутствии нигде не сообщали. Это исчезновение вызвало большое беспокойство, и тетушка пожелала вернуться в Версаль, точнее сказать, в Зверинец, где мы жили. По прибытии туда тайна была нам открыта. Лошади господина Неккера вернулись в Версаль после того, как отвезли хозяев в Бурже. Там они сели в почтовую карету, чтобы ехать в Швейцарию через Нидерланды. Покидая таким образом пост министра, господин Неккер имел намерение скрыться от проявлений своей популярности, которые его отъезд не преминул бы вызвать. Мне потом случалось слышать обвинения, что этот поступок был отмечен излишним самолюбием; лично я считаю, что господин Неккер действовал вполне добросовестно и что он, предвидя к тому же, что все стремительно движется к катастрофе, не желал возбуждать народ, который начинал уже внушать страх.
Госпожа де Монтессон была в Париже и намеревалась уехать в Берни, где собиралась провести лето. При ее любви к светскому обществу она, без сомнения, предпочла бы поселиться на этот сезон в Версале, где тогда помещался центр всего общества и всех дел и куда собирались все, кто мог. Но ее положение в отношениях с двором не позволяло ей это сделать. С другой стороны, невыносимо уже было жить в Париже, где постоянно пытались вызвать беспокойство по поводу продовольствия — одно из средств, которые употребляли революционеры, чтобы поднять народ на восстание. От Берни можно было добраться до Версаля по дороге Со за два часа; она решила там поселиться с госпожой де Баланс и взяла с меня слово, что я к ней туда приеду на месяц-полтора.
IV
Таким образом, 13 июля я отослала верховых лошадей с английским конюхом, почти не говорившим по-французски, и приказала ему проехать через Париж, чтобы захватить вещи, в которых он нуждался. Я упоминаю об этой мелочи в подтверждение того, что мы не имели ни малейшего представления о событиях, которые должны были случиться в Париже на следующий день. Говорили только о беспорядках у дверей нескольких булочников, которых народ обвинил в фальсификации муки. Присутствие небольшой армии, собранной на поле Гренель и на Марсовом поле, успокаивало двор, и, хотя там каждый день происходило дезертирство, это никого не тревожило.
Мое личное положение позволяло мне узнавать обо всём; господин де Лалли, влиятельный член Учредительного собрания, проживал в домике в Зверинце вместе со мной и тетушкой; я каждый день ездила ужинать в Версаль к госпоже де Пуа, муж которой, капитан гвардии и член Учредительного собрания, видел короля каждый вечер при отходе ко сну или при отдаче приказаний; если подумать обо всем этом, то остается только удивляться тому, что я сейчас расскажу.
Наша уверенность в своей безопасности была так глубока, что 14 июля в полдень, да и в более поздние часы ни я, ни тетушка даже не подозревали о малейших непорядках в Париже, и я села в экипаж с горничной и одним слугой, собираясь ехать в Берни по большой дороге на Со через лес Веррьер. Это правда, что по этой дороге — она ведет из Версаля в Шуази-ле-Руа — не встречается ни одной деревни и она весьма пустынна. Мне еще помнится, что в Версале я пообедала рано, чтобы доехать до Берни и иметь достаточно времени устроиться в отведенных мне комнатах до ужина, который в деревне подавали в 9 часов. Такие рассуждения еще более показывают, в каком крайнем неведении мы пребывали.
Добравшись до Берни и въехав на первый двор, я была удивлена, не увидев никакого движения; конюшни были пусты, двери закрыты, и во дворе замка тоже было пусто. Привратница, которая хорошо меня знала, заслышав подъезжающий экипаж, вышла на крыльцо и воскликнула с обеспокоенным и растерянным видом: «Ах, Боже мой, мадам! Госпожи здесь нет. Никто не выехал из Парижа. Стреляла пушка Бастилии. Там было смертоубийство. Покинуть город невозможно. Ворота перекрыты баррикадами, их охраняют французские гвардейцы, которые взбунтовались вместе с народом». Можно себе представить мое удивление, которое было еще сильнее беспокойства. Но поскольку, несмотря на мой девятнадцатилетний возраст, непредвиденные обстоятельства нимало меня не обескураживали, я приказала экипажу разворачиваться и ехать на почтовую станцию в Берни; я знала тамошнего почтмейстера как достойного человека, преданного госпоже де Монтессон и ее друзьям. Я сказала ему, что хочу немедленно вернуться в Версаль. Он мне подтвердил рассказ привратницы, состоявший из одних предположений, поскольку из Парижа никто не выезжал. Видны были только городские флаги, вывешенные на заставах, да часовые внутри, которые кричали: «Да здравствует нация!» и имели на шляпах трехцветные кокарды.
Мой наемный кучер заявил, что ни за что на свете не вернется в Версаль. Я тогда велела запрячь четырех почтовых лошадей и взять двоих почтовых форейторов, за которых почтмейстер мне отвечал, что они парни решительные. Мы галопом поскакали в Версаль и приехали туда к 11 часам. У тетушки была мигрень, она лежала в постели. К госпоже де Пуа она еще не ездила. Господин де Лалли еще не вернулся. Она ничего не знала. Увидев у своей постели меня, она подумала, что ей снится кошмар или что я сошла с ума. Я-то должна признаться, что меня более всего беспокоила судьба моего английского конюха и трех лошадей. Я до смерти боялась, как бы они не оказались принесены в жертву на алтарь нации.
На следующее утро мы в ранний час уже были в Версале. Тетушка пошла узнавать новости. Я отправилась с той же целью к своему свекру и там узнала обо всем, что произошло: о взятии Бастилии, о бунте полка французской гвардии, о смерти господина де Лоне, господина де Флес-селя и многих других, менее известных лиц, о несвоевременной и бесполезной атаке эскадрона полка Руаяль-Альман под командованием принца де Ламбеска на площади Людовика XV{86}. Наутро депутация народа принудила господина де Лафайета встать во главе организовавшейся «национальной гвардии».
