Лешков полагал, что «в глазах… Русской Правды… рабы не были вещью» и что «здесь уже хоть частью уравнивается раб с свободным, который также платит за нанесение побоев куны»: Ярославичи постановили, что «раба не убивать, а, связавши, побить или, продавши, ценою, кунами удовлетворить обиженного» [49; с. 154].
Чичерин понимал смягчение Ярославичами закона отца так: «Они предоставили на выбор обиженному: связать холопа, или бить, или продать его за деньги, или взять гривну кун за посрамление». «Личная обида, нанесенная свободному человеку» – «было одно только преступление, которое имело последствия и для самого холопа» [92; с. 150].
Ланге видел в словах: «то Ярослав был уставил убити и, но сынове его по отци уставиша на куны» – «только ссылку на прежние постановления, именно на частный закон Ярослава о холопе, нанесшем удар свободному мужу, и на общий закон Изяслава об отмене кровавой мести»: «За этими постановлениями следует подразумевать слова, стоящие в начале устава [Мономаха]… именно: а потому “Володимер Всеволодович по Святополце созва дружину свою на Берестовем… уставили любо бити и, розвязавше, любо взяти гривна кун за сорома”». «Закон Ярослава о холопе был действующим до самого Берестовского съезда и оставался без согласования с общим законом Изяслава. Мономах, заметив эту несообразность, признал необходимым такое согласование и основание к нему выразил противопоставлением в ссылке двух разнородных прежних постановлений, а затем составил свой новый закон, применяясь к сделанной Изяславом отмене кровавой мести». При Изяславе «сообразно с отменой им убийства по праву самосуда, и выражение “да бьют его” [в ст. 17 Краткой Правды] следовало принимать уже только в смысле побить… Мономах счел необходимым разъяснить, в каком значении следует принимать слово “бьют”» – и «ясно показал, что… слова “бить розвязавше” не дают никому права бить до смерти» [47; с. 16, 165–166].
Н. Дювернуа обращал внимание на то, что в этой статье отразился взгляд «близкого по времени человека, которому видны только яркие внешние события»: «Мы знаем, что не Ярослав “был уставил” месть и убийство раба за оскорбление свободного, что правомерное свое основание и то, и другое имело в обычае, и Ярослав не мог ничего другого уставить, не мог судить иначе. Теперь эта месть и это убийство теряет свое правомерное основание. Князья судят иначе, и вот их современник объясняет нам, что Ярослав уставил убивать, дети уставили откупаться» [36; с. 74].
А. А. Сухов ставил вопрос: «Был ли предоставлен на волю обиженного рабом выбор наказания оскорбителю, или этот выбор наказания зависел от хозяина раба?» Из слов: «а господин его не выдасть, то платити» – «ясно видно, что хозяин раба мог не выдать его… или наоборот» [88; с. 43].
Вёдров указывал, что в Салической Правде «за все преступления рабов («de furtis servorum vel infracturis», V, cap. 13; «de servo, qui de furto fuerit interpellatus», V, cap. 42 и т. п.) установляется в большинстве случаев, кроме телесного наказания раба, известная ответственность его хозяина, прекращающаяся иногда выдачей самого раба. Эта выдача положительно требуется законом в случае, если раб убивал свободного (V, cap. 37)» [21; с. 73].
Владимирский-Буданов понимал 12 гривен как «уголовный штраф за укрывательство виновного холопа (хозяин делается участником в деянии своего холопа или, правильнее, совершает особое преступление – укрывательство, за которое и подвергается уголовному наказанию). Эта плата не есть ни возмездие обиженному или выкуп раба, ни уголовный штраф за личное оскорбление. Оскорбление, нанесенное холопом, не есть преступление, т. к. виновник его не обладает правоспособностью (см. ст. 46). Возмездие за него предоставляется самому обиженному, а именно во времена Ярослава обиженный мог убить холопа, но сыновья Ярослава, отменившие вообще кровавую месть, запретили бить до смерти и холопа-оскорбителя, а постановили, что оскорбленный может или связать холопа (и держать в заключении), или, выпустивши из заключения, побить его или взять гривну кун за срам» [23; примеч. 107].
Сергеевич видел здесь указание на частный характер Пространной Правды: «Здесь… знающий человек соединил новое и старое право». По существу содержания статьи Сергеевич считал, что «установить месть рабу… Ярослав, любитель книжного просвещения и человек, проникнутый христианскими идеями, не мог; да в этом и надобности не было, ибо месть обидчику существовала и до него… Предписать месть нельзя, ее надо носить в сердце… Ярослав мог узаконить смертную казнь рабу по приговору суда: это будет смягчение права мести обидчику. Сыновья Ярослава пошли дальше и ввели телесное наказание раба, вместо казни, и тоже, конечно, по приговору суда. Но они едва ли были в этом новаторами» (телесные наказания назначаются в церковном уставе Ярослава) [79; с. 92 и 393].
«Дом господина есть место убежища для раба. Там нельзя его взять даже для представления к суду. Это единственное… указание на неприкосновенность жилища в нашей глубокой древности. То же начало известно германскому праву. Но там оно сохранилось очень долго. Еще от начала XVII в. есть свидетельство, что преступник, скрывшийся в своем доме, не мог быть схвачен и приведен в суд. Суд сам приходил к его дому, и он отвечал на вопросы суда из окна, и то, если хотел [3; с. 63]».
В ст. 65 нет речи об убийстве раба, нет речи и об «укрывательстве»: «Если укрывательство есть преступление, то почему же дом господина считается неприкосновенным и схватить раба можно только вне дома?.. Бесспорно, раб может быть безнаказанно убит за вину, это допускает ст. 89. Также считаем бесспорным, что обиженный не всегда убивал раба и между прочим потому, что раб иногда успевал скрыться в доме господина, а врываться силою в чужое жилище нельзя было. Что приходилось в этом случае делать обиженному? Караулить раба, пока он не попадет к нему в руки. Господин, если не желал потерять раба, входил с обиженным в соглашение и платил вознаграждение. Тем дело и кончалось, конечно.
Этот порядок вещей и выражен в начале статьи, которую надо заключать словами: “12 гривен”. Эти 12 гривен составляют плату за вину раба, это выкуп раба… “платити зань”, т. е. за раба. А затем идет новое правило, Устав Ярослава, предоставляющий обиженному право требовать смертной казни раба в том случае, конечно, когда между ним и господином не последовало мировой сделки… Нововведение Ярослава удержалось в нашей практике недолго, оно было отменено его сыновьями… [Они] установили применять к рабам публичное телесное наказание [см. «розвязавше», ниже], а не частное, не месть». – Итак: «Обиженный ударом раба, если не приходил к соглашению с господином его о способе удовлетворения за удар, мог потом, схватив раба вне дома его господина, представить его в суд и требовать казни» [80; c. 112–115].
