Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 79
Новая работа Тарковского собирала полные залы. Зрители в первую очередь восприняли «Солярис» как фильм о бессмертии и любви, о любви, царящей в космосе. Как фильм о вечных вопросах. Главный герой Крис Кельвин после всех душевных испытаний размышляет: «А может быть, мы вообще здесь для того, чтобы впервые ощутить людей как повод для любви?!»
В прессе появились одобрительные рецензии и отклики зрителей:
«Солярис — это испытание любовью. Любовь — это испытание на человечность. Благодаря любви мы становимся людьми. Без сочувствия и без любви мы не люди. Только любовь делает человека Человеком!»
«Любовь — это чувство, которое можно переживать, но объяснить нельзя. Объяснить можно понятие. А любишь то, что можно потерять: себя, женщину, Родину. Вначале Крис отвергает любовь, боится любви. Потому что любовь — это наша совесть. Хари — незасыпающая совесть. Благодаря Хари Крис понимает, что любовь важнее науки, любовь превыше всего!» — писали зрители о фильме, пересматривая его по нескольку раз».
«Вселенная — это женщина, это Хари! Хари — это вечная женственность! О такой женщине мечтает почти каждый мужчина. Это воплощение мечты мужчины об идеальной женщине…»
— Вот, читай, что у нас получилось, — положила перед Андреем газеты с рецензиями Наташа Бондарчук. — Моя Хари — идеал каждого мужчины.
Андрей виновато опустил глаза и перевел разговор на другое:
— В Канны мы поедем с сопровождающими. Ты в курсе?
— А как же! — усмехнувшись, она отвернулась. Фильм оказался для нее тяжким испытанием.
7
В мае 1972 года «Солярис» был отправлен для участия в конкурсном показе Каннского фестиваля.
Мало кто сомневался, что этот фильм — претендент на главный приз. Тарковский с Донатасом Банионисом и Наташей Бондарчук присутствовали на показе. Фильм был принят восторженно. Финальный кадр — стоящий на коленях перед отцом Крис — был встречен бурными аплодисментами. Затем камера начала подниматься выше и выше, и вместе с этим дом Криса все уменьшался, превращаясь в точку на крошечном островке — очередной фантом «Соляриса».
Фильм получил не Золотую пальмовую ветвь, а специальный приз жюри, экуменический приз и снова весьма престижную награду ФИПРЕССИ. Но Андрей, рассчитывавший на первый приз с прилагающейся к нему денежной премией, был подавлен и обижен, как ребенок.
— Я же понимаю — это все интриги! Завистники не могут успокоиться. Не хочу тыкать пальцем в конкретные лица. Но в участии здесь известных мне сил не сомневаюсь, — говорил он на ужине в ресторане. И выразительно смотрел на Наташу.
— Ты… Ты имеешь в виду моего отца? Он был в жюри, но вредить фильму, в котором главную роль играла его дочь, не стал бы.
— Ты плохо знаешь людей. Можно пожертвовать и дочерью, чтобы помешать такой твари, как Тарковский, — он отшвырнул нож, который нервно крутил в руках, и выскочил из-за стола. За время общения с Андреем Наташа поняла, что его мнительность иногда принимает формы мании преследования. Ему мерещились плетущиеся вокруг него заговоры, в каждой неудаче он видел злой умысел близких людей. Позже Наталья напишет: «Не знаю, смогла бы я жить с Тарковским. С Колей Бурляевым мы мирно прожили 18 лет, во многом объединенные преклонением перед Тарковским. Преклонение издали — наиболее подходящее состояние для любого фаната Тарковского. Людям же из его окружения часто приходилось вспоминать японскую поговорку: «Гений — это беда для близких»».
В аэропорту Андрей с Наташей немного задержались и встретили в салоне самолета взбешенных сопровождающих.
— Они думали, что вы останетесь, — шепнул послушно сидевший на месте Банионис.
— Как это останусь!? — возмутился Андрей. — Абсурд! Я не смог бы ни жить, ни работать здесь. Только на родине, — он отвернулся к окошку, и долго на его лице еще оставалось брезгливое выражение, относившееся ко всем изменникам, променявшим родную землю на «западный рай».
«Солярис» закупили многие страны. На премьерный показ в Италии, которую Андрей очень любил, они были отправлены с Наташей и Донатасом Банионисом.
В Риме они попали на просмотр новой картины Феллини «Амаркорд», проходивший в полупустом зальчике. Тарковский громко восхищался, делал замечания, словно сам создал этот шедевр:
— Вот так никогда нельзя резать кадр! — кричал он. — Что он делает? Он же режет сам себя!
На следующий день Феллини пригласил русских гостей к себе в офис.
Принял Тарковского просто и тепло, рассказывал о замыслах нового фильма «Казанова».
— Я смотрел твой фильм, Андрей, не до конца, но ведь он очень длинный. Но то, что я видел, — это гениально.
— Длинный фильм? — возмутился Тарковский. — А у тебя что, много коротких фильмов? Но я смотрел их все до финального кадра.
— Не переживай, я знаю, ты и я — мы гении! — улыбнулся Феллини. — Вы, русские, вообще гениальный народ. Как вы ухитряетесь снимать свои фильмы. О чем? У вас же ни о чем нельзя снимать! Я бы не снял у вас ни одной своей картины. Потому что все мои картины о проститутках. И потом — я же человек несерьезный. Режиссер ведь должен быть немного ребенком. Ты очень озабочен поисками истины. Но ты тоже — ребенок!
— Ну, нет! Кино — штука слишком важная, чтобы относиться к ней как к игрушке. Для меня во всяком случае.
— А знаешь, что я тебе сейчас скажу? — во взгляде Феллини скользнуло сомнение: стоит ли говорить? — Скажу, что твоя детскость состоит в глубочайшей и, по-моему, наивной вере в абсолютную силу искусства. Так можно взвалить на себя мессианскую роль.
— Я и стремлюсь стать проповедником, да мне затыкают рот. А если мои фильмы и попадают на экран, то их мало кто понимает.
— Совсем необязательно работы большого художника должны приниматься всеми и приниматься однозначно. Сколько камней летело в мою сторону!
— А почему ты перестал снимать профессиональных актеров?
— Дорого, и потом, звезды получают права диктовать тебе такие условия!
— Даже тебе?
— Всем! Они получили права контролировать абсолютно все, даже сколько и каких планов я имею право снимать. И за все плати!
— Деньги, деньги! Проклятый капитализм! — в голосе Тарковского не было иронии.
— Трудно сейчас работать. Продюсеры не раскошеливаются на «большое кино». Им подавай кассовые фильмы. Прокатчики ведь горят на моих шедеврах. Трудно, брат, но мы с тобой, конечно же, гении!
Андрей встретился в Доме кино с Колей Бурляевым. Поздоровался мимоходом, словно не было ни «Иванова детства», ни «Андрея Рублева».
Николай бросился к обожаемому режиссеру и заманил к себе. Он был дома один и очень хотел посмотреть на новейшем чуде — «видаке» — «Солярис» вместе с Андреем.
Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 79
