бизнес, как боролась с немецкой бюрократией, и сравнила это с жизнью Эрики, которая, по-видимому, получала поддержку от государства. И мой гнев разгорался все сильнее и сильнее.
Друзья пытались меня успокоить. Они справедливо заметили, что Эрика не виновата в том, что ей заменили меня. В детстве она не могла понимать, что нас поменяли местами, и уж точно ничего не могла с этим поделать. В Югославии Тито после войны Хелене и Иоганну наверняка было небезопасно раскрывать какие-либо связи с немецкими оккупантами: коммунисты не всегда проявляли осторожность в отношении невиновности или виновности тех, кто был запятнан какой-либо формой участия в нацистской деятельности. Скорее всего, она так и не узнала правду о своем происхождении. Возможно, никто, кроме моих родителей, этого не знал.
Другие люди призывали меня представить, каково было Эрике, когда я впервые с ней связалась. Ей было за шестьдесят, и у нее было больное сердце. Вероятно, мое появление стало для нее огромным потрясением: совершенно незнакомый человек появился словно из ниоткуда и поставил под сомнение все, что она знала о своей семье. Ей оставалось только посочувствовать.
Но сочувствовать я не могла. Меня захлестнуло чувство несправедливости всего произошедшего, чтобы найти в себе силы посочувствовать женщине, жизнь которой я перевернула с ног на голову.
Потребовалось много времени, чтобы мой гнев утих. Проходили месяцы, а затем и годы, и постепенно я сумела дистанцироваться от ситуации и более трезво взглянуть на нее. Я размышляла о том, как сложилась бы моя жизнь при другом раскладе. Я снова вспомнила рассказ Барбары о том, как ее забрали из приемной немецкой семьи и единственного дома, который она помнила. Я представила, что еду с ней в поезде в Польшу, и почувствовала ее растерянность.
Из встречи с группой похищенных детей в Целе я узнала, что некоторые из украденных из Югославии были возвращены в свои семьи. Было даже возбуждено судебное дело, которое создало прецедент для подобных репатриаций. Иван Петрочик был похищен отрядом СС в 1943 году, когда ему не исполнилось и двух лет. Его отец был расстрелян гестапо, а мать отправлена в концентрационный лагерь: ему присвоили ярлык Banditenkind и через «Лебенсборн» передали немецкой семье.
Его мать пережила войну и искала его семь лет. В 1952 году суд постановил вернуть Ивана в Югославию: ему было одиннадцать, и почти все это время он воспитывался как немецкий ребенок.
Истории Ивана и Барбары заставили меня задуматься о том, как проходил процесс репатриации и какое влияние он оказал на его участников. В 2014 году я нашла некоторые ответы.
Гитта Серени была уважаемой журналисткой и писательницей. Она родилась в Вене в 1921 году в семье австрийского аристократа и бывшей актрисы из Гамбурга. В тринадцать лет родители отправили ее в школу-интернат в Англии, но поезд задержался в Нюрнберге, и она стала свидетельницей одного из массовых митингов нацистов. Это оставило неизгладимый след в ее душе, и после окончания школы она переехала во Францию, чтобы помогать сиротам, страдающим в немецкой оккупации. Она также сотрудничала с французским движением Сопротивления.
По окончании войны она присоединилась к Администрации помощи и восстановления Объединенных Наций (UNRRA), помогая репатриировать миллионы перемещенных лиц, разбросанных по бывшему рейху. Позже ее направили в отдел по розыску детей: пятьдесят три года спустя она опубликовала рассказ о своем опыте в ныне несуществующем журнале[31]. В нем она описала репатриацию мальчика и девочки из Германии в Польшу, и я впервые по-настоящему осознала, что возвращение в Югославию значило бы для меня.
Процесс начался с визита Серени в приемную семью. Это был традиционный баварский одноэтажный фермерский дом с незанавешенными окнами и всего двумя тусклыми лампочками, освещавшими путь к входной двери.
Серени подготовилась к встрече, изучив данные о населении региона в местной мэрии. На ферме было зарегистрировано шесть человек: фермер и его жена, обоим за сорок, и его пожилые родители. С ними проживали двое маленьких детей, мальчик и девочка.
Она отдавала себе отчет в том, какое беспокойство вызовет ее визит и какие неудобные вопросы ей нужно будет им задать. Было жизненно необходимо увидеть детей в семейном кругу, но она надеялась, что до того, как беседа зайдет слишком далеко, детей отправят спать.
Ее встретили прохладно. Семья сидела за кухонным столом и сознательно отказалась вставать, когда вошла Серени. Хотя фермер, его жена и двое детей пожали ей руку (мальчик неловко, а девочка с энтузиазмом), дед отказался это сделать, убрал руку за спину и грубо спросил, что нужно этой незваной гостье.
Детей звали Иоганн и Мария. Обоим было по шесть лет, у обоих были голубые глаза и светлые волосы – у мальчика короткая и небрежная стрижка, у девочки аккуратная длинная коса.
Серени объяснила, что хочет лишь недолго переговорить с семьей. Чтобы разрядить напряженную обстановку, она подарила детям по плитке шоколада – настоящая драгоценность в условиях жесткой экономии послевоенной Германии. Однако это вызвало неоднозначную реакцию.
Когда маленькая девочка, сияя, сказала: Danke[32], и я погладила ее по щеке, жена фермера резко гаркнула: Geht zu Bett[33], и дети тут же подскочили, чтобы выполнить приказ.
Девочка обняла мать и потянулась к руке отца. Мальчик вежливо, но формально пожелал родителям спокойной ночи, с подозрением взглянул на Серени и поцеловал дедушку. Фермер увел детей и уложил их спать, крепко прижимая к себе.
В 1945 году в архивах служб розыска было зарегистрировано 8500 «несопровождаемых детей из стран, входящих в Организацию Объединенных Наций, и ассимилированного гражданства». В течение нескольких месяцев к ним добавились десятки тысяч новых имен. Иногда их дополняли фотографии или описания внешности. Все эти дети были похищены с восточных территорий в рамках программы Гиммлера по германизации.
Среди них были Мария и Иоганн.
Гитта выразила свое недоумение по поводу этой ситуации:
Кто бы стал забирать малышей у матерей?.. Как кто-то, даже обезумевший фанатик, мог верить, что в маленьких, неразвитых детишках можно рассмотреть признаки расовой ценности? И, прежде всего, как на деле возможно такое, чтобы сейчас в Германии проживало огромное количество иностранных детей – по крайней мере некоторые из которых должны были быть достаточно взрослыми, чтобы помнить о произошедшем?
Фермер воспринял враждебно вопросы Серени. Он сказал, что их сына убили красноармейцы во время осады Сталинграда, а его сестра погибла четырьмя годами ранее в дорожно-транспортном происшествии. Они взяли Иоганна и Марию на воспитание, чтобы унять боль после потери детей.
Было очевидно, что эта семья любит приемных детей, и Серени заверила фермеров в
