я вошла в ее дом под Франкфуртом, она встретила меня чаем и штолленом.
Фрау Бек работала в доме матери и ребенка «Зонненвизе» в Корен-Залисе в тот период, когда там находилась я. Она меня не помнила: там находилось 150 воспитанников, и я была не в ее группе. Но она рассказала мне многое о буднях в «Зонненвизе» и помогла представить, какой была моя жизнь. Она показала мне фотографию, на которой она стояла в окружении нескольких детей. Я с радостью отметила, что они были хорошо одеты и явно неплохо питались. И она настаивала на том, что, несмотря на обстоятельства и присутствие СС, в целом наше пребывание в Корен-Залисе было счастливым и комфортным.
Беседа с фрау Бек помогла мне восполнить один из последних остававшихся пробелов. У меня не сохранилось воспоминаний о «Зонненвизе», и, хотя я часто пыталась, мне не удавалось вернуться мыслями к годам, проведенным там. Сколько бы я ни напрягала память и не прокручивала в голове образы, я неизменно сталкивалась с пустотой. Теперь эта пустота была заполнена, и стены, которые защищали меня от воспоминаний, начали рушиться. Я чувствовала, что заключительным этапом станет поездка в Корен-Залис и прогулка по его зданиям: я была уверена, что это освободит мой разум. Я еще не чувствовала в себе достаточно силы, чтобы отправиться в путь, но знала, что в ближайшие годы совершу это путешествие.
В октябре я вернулась в Словению. Сначала я отправилась в Рогашку-Слатину, где в красивом общественном парке у мемориала почтила память мужчин и женщин, расстрелянных в период с 1941 по 1945 год. На камне было высечено более сотни имен: я искала своего дядю Игнаца, а найдя его имя, погладила буквы.
Позже Мария показала мне дом, в котором я родилась, а затем отвезла на кладбище, расположенное на вершине холма, где похоронены мои родители, бабушка, брат и сестра. Я возложила на могилы цветы и зажгла свечи в память о сестре и брате, пока Мария и ее племянница убирали дорожки вокруг надгробий. Я ожидала, что меня захлестнет чувство утраты, и удивилась, обнаружив, что ничего не ощущаю, кроме обычной грусти, которую вызывает посещение кладбища.
Похожая история повторилась позже, днем, когда Мария пригласила меня к себе на чашечку словенского кофе и домашний черничный ликер. Я сидела в окружении членов ее семьи. Атмосфера была теплой, все вели себя гостеприимно и открыто. Матко приняли меня как свою и подарили фотографии моих родителей, братьев и сестер, племянников и племянниц. Но хотя я была благодарна за любовь и щедрость семьи, о которой я так долго мечтала, среди них я чувствовала себя ребенком. Меня захлестывала тревога, похожая на ту, которую я всегда испытывала перед экзаменом.
На следующий день я пошла в ЗАГС, чтобы поискать записи о регистрации брака моих родителей. Сотрудник ЗАГСа вытащил откуда-то огромную книгу, в которой были зарегистрированы все рожденные здесь дети. Мы вместе отыскали страницу, на которой было отмечено мое появление на свет. Также там было указано, что Иоганн и Хелена поженились в 1938 году, через несколько лет после рождения моей сестры Тани и брата Людвига. Это являлось ключом к разгадке ДНК-тестов: хотя сын Людвига, Рафаэль, определенно был моим племянником, я точно не являлась кровной родственницей сына Тани, Марко. Учитывая, что и Таня, и Людвиг родились до свадьбы моих родителей, наиболее вероятным объяснением было то, что у Тани был другой отец. Я все больше убеждалась в том, что в семье Матко больше секретов, чем можно было предположить.
Последней загадкой оставалась та, другая Эрика. Она до сих пор так и не ответила ни на одно из моих писем и, по словам Марии, не хотела побеседовать со мной лично.
Я долго и упорно думала, как мне поступить. В конце концов я решила пойти к ней домой и все прояснить с глазу на глаз. У меня был ее адрес. Оказалось, она живет на четвертом этаже обветшалого дома в бедном районе Рогашки-Слатины. Я знала, что Эрика будет на месте: члены семьи Матко сказали мне, что она слишком больна, чтобы спускаться по лестнице, и поэтому из дома не выходит. Я нашла ее почтовый ящик и звонок с ее именем. Я хотела нажать на кнопку, хотела услышать предложение подняться, чтобы наконец увидеть эту загадочную женщину. Я хотела ее обнять, поговорить с ней и попросить ответить на мои вопросы. Я жаждала обрести душевный покой, который должна была мне дать встреча с моим другим «я».
Но ничего этого я не сделала. Я стояла на улице перед многоквартирным домом, когда осознала, что мои эмоции не просто не продуктивны, но и токсичны. Я не имела права удовлетворять свои потребности, навязываясь больной и уязвимой женщине, которая – так же, как и я, – стала жертвой нацистов и программы «Лебенсборн». Я знала, что должна научиться не только понимать, но и прощать. И тихо ушла.
* * *
Два дня спустя, в последний раз встретившись со своей словенской семьей, я отправилась домой в Оснабрюк. Возвращаясь к своей привычной жизни, я размышляла о том, чему научили меня предыдущие пятнадцать лет. Казалось, я проделала огромный путь, но на самом деле мое путешествие напоминало хождение по гигантскому кругу, и я вернулась на то же место, с которого начала.
Это было трудно и больно, но я была рада – и рада сейчас – узнать правду о «Лебенсборне» и о том, как я оказалась вовлечена в эту историю. Я черпаю утешение в многочисленной «семье» тех, кто родился в рамках программы или был похищен в ходе эксперимента Гиммлера; за годы, прошедшие с той первой встречи в Хадамаре, сотни из нас обрели то, что искали.
Я уверена, что когда-то я была югославской девочкой по имени Эрика Матко. Я знаю наверняка, что меня украли у моей семьи, и теперь я благодарна за возможность с ними воссоединиться. Естественно, я хотела бы встретиться со своей родной мамой; я хотела бы помнить ее любовь, и единственное, о чем я всегда буду сожалеть, так это о том, что у меня не было шанса спросить, как сложилась ее жизнь и почему она не искала меня после войны.
Я не чувствую ту близость с семьей Матко, какую обычно чувствуют родственники. Слишком многое произошло; слишком велико расстояние во времени и пространстве. Нас разделяет пропасть, и дело не только в языке, на котором мы говорим.
Я понимаю, что мне не под силу понять, что значит вырасти в Югославии. Еще меньше я понимаю
