состоянии по обстановке, а потому зовем с собой только добровольцев. В этом отношении наша совесть была чиста. Однако и при таком характере отношений на нашей совести лежала участь всех тех, кто доверился нам, и мы должны были напрягать все свои силы и способности, чтобы оправдать такое беззаветное к нам доверие…
За рюмкой вина мы долго-долго беседовали. К нам совершенно случайно присоединился генерал Вержбицкий, приехавший от своих частей вперед, чтобы поместить свою семью (жена и трехлетний сын) в эшелон. Положение наше было таково, что и в эшелоне было весьма ненадежно, — ближайшие дни должны были подтвердить наши опасения. Его малолетний сын много нас развлекал своим лепетом, пока его не унесли спать, чтобы через несколько часов разбудить и посадить в сани: Вержбицкий, выяснив обстановку, решил продолжать свое путешествие вместе с семьей в санях. Войцеховский, не предупредив меня, распорядился дать Вержбицкому мои крытые сани, которые с большим трудом мне добыл полковник Макри: в случае перехода с рельс на санный путь они были мне необходимы для больной жены. Вержбицкий брал мои сани, чтобы добраться до своих частей только, и обещал вернуть немедленно.
Окончательно выяснено, что партизан Щетинкин после некоторого колебания решил войти в Красноярск: говорят, он тотчас же навел там свои порядки и отнюдь не проявлял особых симпатий к советской власти. Имея в своем распоряжении сильный отряд (у него числилось восемь тысяч пехоты и полторы тысячи конницы при двух орудиях и пятнадцати пулеметах), он мог позволить себе роскошь никого не признавать.
К нам он также не питал особых симпатий: грозился не раз расправиться с генералами, беспощадно усмирявшими восстания в Баджее. Он был плохо осведомлен, подавлял восстание чешский полковник Прхала{91}. Наши разведчики, посланные в Красноярск, и жившие там постоянно агенты получили от нас задание — склонить Щетинкина на мировую, а главное, чтобы он не мешал нам пройти мимо или через самый Красноярск.
Но все было напрасно: его бандиты в известной своей части с весьма темным прошлым боялись нашего соседства, а остальная крестьянская масса естественно не могла питать нежных чувств к колчаковцам…
Так из наших переговоров ничего не вышло, хотя Щетинкин и был кадровый офицер: он, как нам передавали, опасался и за свою личную карьеру, придешь к генералам, а они возьмут да и разжалуют или обратят отряд в дивизию. Вообще, привыкнув к самостоятельности, человеку с атаманскими замашками было тяжело распрощаться с ними. Вот в чем, по-моему, секрет неудачи наших с ним переговоров.
Щетинкин полагает, что он выгадал, прислонившись к красноярскому гарнизону: судя по словам товарища Грязнова, там Щетинкину будет не слаще. Правда, в данный момент он, по-видимому, царит безраздельно в городе: среди распущенной и оголтелой массы «революционного воинства» его отряд выгодно выделялся.
2. I.1920 года. Ст[анция] Минино
Пробовал сегодня завязать сношение с польскими эшелонами, но напрасно, им строжайше запрещено вступать с нами в какие-либо разговоры, даже и в эшелон к ним не пустили: таким поведением, очевидно, польское командование пытается снискать себе благоволение у хозяев положения настоящих (гарнизон Красноярска) и будущих, грядущих советских командиров…
«Скажите, по крайней мере, — настаивал я, — будете держать нейтралитет, если мы задеремся с гарнизоном…»
«Ничего не знаю. Ничего не могу вам ответить», — любезно говорил довольно симпатичного вида начальник польского эшелона. Разговор происходил через окно. Вдруг вижу, позади начальника эшелона высовывается чья-то свирепая голова и грубо прерывает нашу столь неопределенного характера беседу… «Чего вы, майор, с ними разговариваете. Мы же получили указания, как нам себя держать с колчаковцами…» и окно бесцеремонно захлопнулось. Но все же я признал в грубияне бывшего русского кадрового офицера с польской фамилией, поступившего в польскую артиллерию.
С ним у меня в Уфе, в ноябре 1918 года, было маленькое столкновение: он пришел просить не то походные кухни, не то двуколки для польского формируемого ксендзом З…ч полка, и я ему в них отказал. Поручик разобиделся, начал бурчать… и я обошелся с ним тогда, каюсь, резко. Неприятно, конечно, очутиться в положении волка в деревне, когда тебя по пятам преследуют. Ну, как-нибудь да переживем невзгоду.
Вечером была тяжелая картина: проводы наших знакомых и друзей в Красноярск. Дело в том, что власти Красноярска разрешили, не знаю из каких соображений, пропустить всего-навсего один наш эшелон с «беженцами», но чтобы в нем были только женщины, дети, старики и больные мужчины. Из наших добровольцев никто этой милостью не воспользовался: даже тифозные предпочитали по-прежнему оставаться в санях, но среди своих собратьев, так велико было доверие среди нас к[о] всякого рода обещаниям советских и с ними сущих властей.
Но среди пассажиров нашего эшелона, да и из прочих эшелонов нашлись желающие променять наше неопределенное существование на «синицу в руки». Какая это будет птичка, они, вероятно, вскорости узнают. Отговаривать этих обреченных людей было не в наших интересах, но и советовать что-либо было рискованно. Ко мне пришел генерал Кузнецов: я ему откровенно объяснил всю обстановку и все наши виды на будущее… и он решил со всей семьей отправиться в город. Я его благословил; дали мы им провизии, а также снабдили их некоторыми запасами из вещевого нашего личного инвентаря, и они разместились по вагонам, а через четверть часа их поезд тихо отошел в направлении города… «А ты бы не хотела с ними?» — спросил я жену. «Ни за что» — был ответ… и это отвечала женщина на восьмом месяце беременности, т. е. человек, которому особенно нужен был покой. А какой у нас покой, когда мы были накануне пересадки на сани со всеми вытекающими отсюда последствиями…
3 января 1920 года
3-я армия сильно запаздывает своим выходом из Кузнецкой тайги. Только что наконец получено от нее донесение (п[олковника] Барышникова), что числа пятого-шестого января она присоединится к нам, но в каком виде и состоянии: без обозов, все люди верхами и только всего десяток саней для тяжело больных и помороженных.
Идя буквально по горло в снегу, без дорог, зачастую ночуя в тайге при кострах, добывая себе пропитание где оружием, а где просто подаянием, эти страстотерпцы наконец вылезли из тайги. Думали под нашим прикрытием отогреться и отдохнуть, — не тут-то было: враг наседает, Ачинск уже в его руках, надо торопиться проскользнуть к Красноярску, где наше положение также не выяснено. Могло быть два решения: сосредоточиться где-то в районе Минино — Дрокино[174] — Заледеево фронтом на запад и попытаться разбить подходящие советские части. Или же, под угрозой с тыла (с
