И мгновенно исчезла она из рук Айвара – и стали пустыми руки его…
– Астра! Мотылёк! – закричал он полным отчаяния голосом, и – «а-а о-ок» – докатилось обратно к нему эхо с той стороны реки.
Тогда, как безумный, он помчался по лесной дороге обратно к домику Когда, запыхавшись, он выбежал на знакомую лужайку, – там не оказалось ни домика, ни весёлых именинных гостей, только рюкзак его по-прежнему висел на сучке липы.
Это было больше, чем он мог вынести. Он рухнул у подножия той липы. Голова его горела, но по истечении некоторого времени, как говорят в старинных новеллах, «благодатный сон смежил его очи»… А когда он проснулся – день уже сверкал во всём великолепии. Весело щебетали птицы, и пчёлы с жужжанием перелетали с цветка на цветок. И всё же первое, что увидел Айвар, раскрыв сонные глаза, был красивый мотылёк – он взлетел с его груди, где, видимо, ночевал, и, покружившись, улетел…
Айвар вернулся в город, главным образом, из-за некоторых редких книг, которые там остались. Он поступил на работу, но свободное время просиживал в Академической библиотеке, куда насилу добился допуска. Там он набросился на книги по средневековью и фольклору. Если бы научные работники, которые окружали его в библиотеке, заглянули в его выписки и конспекты, они очень удивились бы. Его интересовали исключительно феи…
Удивительный он собрал материал – там были выписки о династиях королей, происшедших от брака простого смертного с феей, облачившейся в плоть. Потом Айвар перестал появляться в библиотеке и исчез из города. Он стал искать такие ситуации, при которых его жизни угрожала бы наибольшая опасность. И каждый раз, когда казалось, смерть вот-вот настигнет его – в воздухе появлялся мотылёк, и опасность рассеивалась…
Айвар и теперь продолжает скитальческий образ жизни и ищет новых напряжённых случаев – может быть, он надеется заставить Мотылька в некий день обратиться в плоть; но не исключено и другое – он хочет уравняться с нею в условиях, сбросив собственное телесное одеяние…
с. Одесское, 1969 г.
Намедни разговаривал со старым фронтовиком Великой Отечественной. Хороший мужик. Изранен, ордена… Держится бодро, интересно рассказывает.
Запомнился один случай. Воевал Иван Степанович где-то на западе (не держит моя память название местности) у крутых берегов реки. По одну сторону реки – наши, по другую – немцы. Закрепился наш взвод на высоком берегу. Позади – равнина. И повели тут немцы такой артиллерийский обстрел, что всякий подвоз провианта по равнине прекратился. Началась нехватка питьевой воды… Вода близко стоит, а спуститься по крутому берегу к реке невозможно – живым туда не дойдёшь. С наступлением ночи немцы освещают ракетами того, кто пытался проползти к реке и бьют, не жалея патронов почём зря. А у ребят сухо во рту.
Ивану Степановичу и себя, и их жалко. Заполз он в кустарник у самого обрыва – наблюдать и что-нибудь придумать… И вот заметил, что промежутки между осветительными ракетами разные – бывают и короткие, и подольше. Вспомнил тут он, что были в его жизни случаи, когда не ум, а сердце подсказывало ему, что делать. И стал он прислушиваться к своему сердцу… Вот погасла одна ракета, за ней другая, и вдруг словно толчок – сердце ему говорит: «Иди, Иван, успеешь!»
И пополз Иван Степанович с ведром, но не столько сполз, сколько скатился к реке. Тут бы ему самому тотчас напиться, но нет – знает, что ему остались считанные минуты: опоздаешь – никто не напьётся.
Трудно было ползти обратно с полным ведром: вот-вот ракета вспыхнет… И вспыхнула. Благо осветила она только мелькнувшие в кустарнике подошвы Ивана.
Другие тут же подхватили ведро, и все напились…
Воевал Иван до конца войны, и даже в газетах про него писали. Много походил он по фронтовым дорогам. Где шёл по земле, а где сам в землю зарывался. И не соловьи ему свистели весной, а фашистские пули. Снарядами, осколками его засыпало, в беспамятстве его выволакивали, и немало бинтов намокало его горячей солдатской кровью… Когда списали его в полную инвалидность, захотелось ему зайти в то учреждение, где он столько лет кладовщиком проработал, где все ему знакомые. Ордена надел, пошёл.
Управление как управление: громадная комната, машинки трещат, столов много, между столами народ похаживает. Зашёл Иван Степанович, поклонился и говорит: «Здравствуйте!»
Подняли головы управленцы, увидели его, и кто-то удивлённо воскликнул: «Иван Степанович пришёл!» И тут произошло нечто, чего он никак не ожидал. Машинки перестали стрекотать, и вдруг все сидящие как по команде встали и уставились на Ивана Степановича. Глядят на него, как на солнышко после дождя, и молчат. Тишина этакая… Смутился тут Иван Степанович и говорит:
– Эх, сердяги! Да и ваши заслуги немалые. И вам тут несладко было!
И на том все согласились. Но не в том суть – суть в другом.
Подошёл к нему бухгалтер Марк Авдеевич:
– Иван Степанович, за вами должок числится, перед мобилизацией не отчитались: сани деревянные на гнутых полозьях, башкирские – 15 рублей. Сейчас уплатите, или как?
Забушевало в груди у Ивана, и сказал он:
– Марк Авдеевич, иди ты… – он окинул взглядом бухгалтера с ног до головы и приостановился.
Наступило краткое молчание, и все ожидали, что он скажет что-то нехорошее.
– …Иди ты к той комиссии, которая списала меня в инвалиды, да и предъяви ей свой счёт.
– Как тебе не стыдно, Марк Авдеевич! Чернильная ты душа! – вступилась тут секретарь-машинистка Машенька. – Человек за нас страдал, по фронтам мотался. За это время мог десять раз сани списать… – и она не договорила.
Бухгалтер замахал руками:
– А что должен я душою кривить перед государством? Ложные акты на списание составлять?
Простился Иван Степанович со всеми за руку, кроме бухгалтера, и ушёл.
И вот я думаю, где тут правда-справедливость? С одной стороны, Иван Степанович прав, а с другой – зачем бухгалтеру душою кривить? Должна тут какая-то середина быть. А, может быть, есть две правды – большая и малая?!
г. Змеиногорск, 1982 г.
История ржавого, слегка согнутого гвоздя
Вальдемару повезло: наконец-то ему удалось приобрести граммофонный диск, за которым он давно охотился. Своей удачей он решил поделиться со старым чудаком, слывшим подозрительным, Иваном Яковлевичем Булановым, у которого был отличный проигрыватель. Подозрительным он прослыл потому, что никто его не видел пьяным; он не курил, не пил, не ел ни мяса, ни рыбы; не заводил ни кратких, ни долгих связей с женщинами. Был всегда отменно любезен, со всеми очень доброжелателен и старался помочь каждому, если это было в его силах. Наличие таких добродетелей в одной личности казалось немыслимым, и поэтому соседи приписывали Ивану Яковлевичу разные пороки, вплоть до шпионской деятельности в пользу некой державы.
