сознание и в бреду говорил о какой-то детали, которую не успел сделать на работе (а он был слесарем с золотыми руками), называл фамилию доктора, лечившего его еще во фронтовом госпитале. Медсанбат стоял перед глазами Саши Друина, когда он лежал в горячке. В тот же день я поместил его в клинику. Рентгеновские снимки выявили крупозную пневмонию во всей верхней доле правого легкого, с распадом в центре. Ясно вырисовывался ряд крупных полостей с неровными контурами, что скорее свидетельствовало о гангрене. Тут было над чем призадуматься. Гангрена – самое сложное и почти безнадежное осложнение крупозной пневмонии. Тогда не знали, почему в одних случаях рассасывается воспаление, в других, наоборот, переходит в абсцесс, а в третьих – наступает даже омертвение целой доли. Не знали эффективных методов лечения, и больные нередко умирали или становились инвалидами. Как лечить такие заболевания, как у Саши Друина, мы не знали. При хронических абсцессах мы применяли легочные пункции, вводили антибиотики непосредственно в полость хронического абсцесса. Но у Саши – острый абсцесс. Если при хроническом, как правило, имелись спайки между легкими и грудной стенкой, то при остром их могло не быть. А если нет спайки между легкими и плеврой, то при проходе воздух попадает в плевральную полость, провоцирует острый пневмоторакс, туда легко проникает гной, и возникает разлитой гнойный плеврит. Возникает два тяжелейших заболевания: острый абсцесс легкого и острый гнойный плеврит, а это грозит гибелью больного. Я снова взял Сашу в рентгеновский кабинет, примерился, и наметил точку в том месте, где полость абсцесса ближе всего подходит к грудной клетке, надеясь, что здесь уже могли образоваться спайки. Тщательно провел анестезию кожи и глубоких слоев, наполнил большой шприц раствором новокаина, надел длинную иглу и стал осторожно вкалывать ее в грудную полость. Когда после некоторого труда поршень легко пошел внутрь, я понял, что попал в полость. В шприце крови не было. Откачал гной, взял другой шприц, наполненный раствором пенициллина с новокаином, повторил ту же операцию. Больному сделали укол морфия и он, откашлявшись, уснул. На следующий день Сашу было не узнать. Температура спала, сознание прояснилось, боли в груди исчезли. После 26 таких уколов он полностью поправился. Благодарный Саша стал моим другом и много лет помогал мне, в чем только мог. Он был слесарем с золотыми руками, вручную точил на станке детали, которые ни одна машина не могла отладить с такой точностью. Я был счастлив, что вылечил такого прекрасного человека, рабочего, труженика, и понял еще раз, что за жизнь больного, каким бы он ни был тяжелым, надо бороться до конца».
Деятельность НИИ пульмонологии получила призвание и за рубежом. В 1970 году в журнале «Интернациональная хирургия» президент Американского общества хирургов Герольд Холстранд писал: «12 мая я посетил Первый Ленинградский медицинский институт и был приглашен на первое научное заседание, открывшееся докладом профессора Ф. Углова об оригинальных работах по пневмонии. На следующий день мы имели честь наблюдать, как профессор Углов резецировал аневризму левого желудочка сердца под искусственным кровообращением. Техника и оборудование были высшего калибра, а руки профессора Углова – сказочно мягкими».
Профессор Холстранд прислал письмо и пригласил Федора Григорьевича участвовать в очередном конгрессе в ноябре 1970 года в Лас-Вегасе. Это было третье посещение Америки.
По возвращении домой Федор Григорьевич решил написать книгу о своих зарубежных поездках. И написал, но рукописи долго находились в редакции книжного издательства, долго ее редактировали, но так и не напечатали.
Много было препятствий на пути в хирургии и в творческой работе, и Федор Григорьевич написал об этом книгу «Тени на дорогах». Писал обо всем откровенно, но и эту книгу после редактирования печатать отказались.
Письмо сыну в его первый день рождения.
Меня всегда удивляло в муже его способность все успеть: и оперировать, и писать, и ездить в командировки. Федор Григорьевич умел прессовать свое время. У него был стабильный строгий распорядок дня. Вставал в 7.30, обливался двумя ведрами холодной воды (в ванне), обтирался, брился. Он брился два раза в день: после поездки во Францию он перенял там эту моду и говорил: «Утром я бреюсь, уходя на работу, а вечером – для дамы». Не любил электробритвы, всегда гладко брился безопасной бритвой. После завтрака уходил в клинику. Там всегда у него был второй завтрак – бутерброд с чаем. Если он оперировал, то, когда при затянувшейся операции была возможность, сестра подавала ему чай в операционную и кормила его, чтобы не «размывался».
Принимал больных, читал лекции, ездил по просьбе консультировать больных, а к 16 часам приезжал обедать. После обеда (ел он понемногу), сразу же проходил в кабинет и писал книги, статьи и пр. Вечером мы с ним гуляли, часто в Ботаническом саду. Ужинал не позднее 20 часов. Ложился спать всегда в 23.30 и сразу засыпал, особенно когда утром планировал оперировать.
Когда я жила с Гришей на даче в первый его год, Федор Григорьевич приезжал в Комарово каждый день на своей машине к 19 часам, чтобы помочь мне купать ребенка, и с собой он привозил бутылочки с молочными смесями. Он ужинал, а потом мы снаряжали сына на прогулку. Федор Григорьевич возил коляску вокруг дачи, а мы с Акбаром его сопровождали, шли рядом.
Федор Григорьевич любил петь, у него был приятный баритон, и он вспоминал много колыбельных и народных песен, которые пели на его родине в Сибири в его детские годы. Удивительно, как он много всего помнил.
* * *
Когда Грише было пять лет, я пригласила учительницу из музыкальной школы Зеленогорска, чтобы она понемногу занималась с Гришей для общего развития. Она поинтересовалась, какая у него начальная подготовка. Я удивилась: «Кроме пения папиных колыбельных и народных песен, ничего больше». «Но ведь это самая главная подготовка к музыкальному образованию, развитию музыкального слуха у ребенка», – сказала Галина Сергеевна. Это была первая учительница, ласковая, добрая, внимательная. Несмотря на капризы, а иногда и просто издевательства пятилетнего ребенка, Галина Сергеевна вытащила из глубины детской души вековую наработку музыкальных народных мотивов, которые напевали далекие предки, пробудила в нем любовь к музыке, которая навсегда не только полюбилась ему, но и стала его главной профессией.
Однажды она принесла клавир оперы «Иван Сусанин» Глинки и спела под свой аккомпанемент на пианино предсмертную арию Сусанина. Гриша притих, слушал. А когда я его укладывала спать вечером, он стал расспрашивать меня о Сусанине. Я сразу же нашла поэму Рылеева, прочитала
