войну перевесило. Именно поэтому в 1943 году Геллхорн уехала. Отношения с Хемингуэем стали невыносимыми. Он писал ей язвительно: «Ты военный корреспондент или женщина в моей постели?» Но вскоре все изменилось – для него. Весной 1944 года, когда шла подготовка к высадке в Нормандии, Хемингуэй предложил Collier’s свою кандидатуру на роль военного корреспондента. Редакция согласилась и оплатила ему перелет через Атлантику. Геллхорн же пришлось добираться до Лондона на норвежском грузовом судне, груженном динамитом: двадцать дней в море. В Лондоне она могла бы писать – но лишь о жизни в тылу. Ей советовали тихо сидеть в отеле «Рочестер» (Rochester), и это якобы было «наилучшим вариантом». Пока Хемингуэй наслаждался вниманием поклонников и поклонниц, Геллхорн вела изматывающую борьбу, пытаясь добиться допуска к фронту. Она обращалась в штабы, умоляла дать ей возможность отправиться вместе с журналистами, которым предстояло сопровождать войска в день высадки. Ответ был неизменен: «О женщине не может быть и речи». 7 июня, на следующий день после «Дня Д», она изменила тактику и отправилась в британское министерство информации – безрезультатно.
Право, в котором ей отказали, Марта Геллхорн решила взять силой. Она добралась на машине до южного побережья Англии. В одном из портов (его она сознательно не назвала) заметила госпитальное судно, готовящееся пересечь Ла-Манш на рассвете 8 июня. Ее остановил полицейский. «Я журналистка, приехала писать о медсестрах», – спокойно сказала она. И он позволил ей пройти. Она поднялась на борт и спряталась в ближайшем туалете. Когда корабль вышел в море, пути назад уже не было. Утром 8 июня Геллхорн высадилась на побережье Нормандии – с небольшой шлюпки, отправленной за ранеными, она ступила на пляж «Омаха-Бич». «По пояс в воде мы добрались до берега, – писала она. – Договорились: подберем раненых на этом участке, отнесем их к танконосцу[36], стоявшему у побережья, и дождемся, когда прилив позволит катеру вернуться за нами. Уже почти стемнело. Было ужасающее чувство, что время уходит, а мы в самом сердце опасности. На этом кишащем людьми берегу кипела лихорадочная работа. Галька была величиной с дыню. Мы набрели на дорогу, вырытую огромным экскаватором, и очень осторожно ступали по узкой полосе между белыми лентами – границами разминированной зоны – к палатке с красным крестом»[37].
Ирония судьбы: в то время как Марта Геллхорн уже ступала на берег «Омаха-Бич», Эрнест Хемингуэй застрял с солдатами на корабле и наблюдал за высадкой издалека. Он сойдет на сушу позже – после нее. Тем не менее Collier’s 22 июля опубликовал на первой полосе статью Хемингуэя с его фотографией в окружении солдат на передовой. А Геллхорн достался лишь небольшой текст, затерявшийся на шестнадцатой странице. Ее репортаж о нормандской одиссее появился только 5 августа – и снова без единого слова о том, как именно она туда добралась. Что же касается личной жизни, то брак не выдержал испытания войной. Их отношения окончательно пошли ко дну и завершились разводом в октябре 1945 года в Гаване. Формулировка была красноречивой: Марта Геллхорн признана виновной в том, что «добровольно покинула» супружеский дом.
После возвращения в Англию Марта Геллхорн занялась помощью раненым. Но вскоре ее приключения на фронте стали достоянием военных властей. Американское командование, узнав о ее самовольной высадке в Нормандии, арестовало журналистку и отправило из Лондона в лагерь для медсестер – импровизированное место ее фактической высылки. 24 июня 1944 года Геллхорн написала письмо полковнику Лоуренсу, сотруднику пресс-службы:
«Как вам известно, генерал Эйзенхауэр публично заявил, что мужчины и женщины, работающие военными корреспондентами, будут пользоваться равными правами и возможностями при исполнении служебных обязанностей. Между тем 19 женщин получили аккредитацию от Главного командования союзных сил в Европе. По меньшей мере шесть из них уже активно освещают войну. По крайней мере две – включая меня – работают военными корреспондентами уже более семи лет. Я освещала конфликты в Испании, Финляндии, Китае и Италии. Но сегодня мне запрещают выполнять свои профессиональные обязанности на этом фронте – и, насколько я могу судить, единственная причина в том, что я женщина. У меня все чаще складывается впечатление, что женщин-корреспонденток здесь воспринимают как обременительных и назойливых особ, которые с необъяснимым упрямством стремятся выполнять свою работу. Поскольку мне не дают возможности работать здесь, прошу перевести меня в Италию – туда, где отношения с прессой всегда были конструктивными и уважительными».
В итоге Марта Геллхорн улетела в Италию. Там ей пришлось бороться за право следовать за войсками, и для этого она без колебаний использовала свою репутацию и обаяние – что сама охотно признавала. Только зимой 1944–1945 годов, во время Арденнской операции, ей наконец удалось восстановить аккредитацию в боевых частях. «Возможно, война смягчила офицеров пресс-службы, – заметила она в 1959 году, – или им просто стало все равно, кто и чем занимается, ведь конец войны был так близок». Это саркастичное замечание удачно отражает суровую реальность: разгром Германии открыл женщинам двери, словно армия внезапно перестала бояться их присутствия. Со временем между женщинами-журналистками и военными установилась некоторая непринужденность, развеявшая подозрения и предубеждения. Но у войны было и другое лицо – человеческие страдания, та область знаний и чувств, которую мужчины, в конце концов, признали за женщинами.
От Нормандии до Берлина
Через несколько дней после высадки генерал Эйзенхауэр, главнокомандующий союзными войсками, разрешил женщинам-репортерам отправиться в Нормандию, но при этом выставил жесткие условия. Независимо от национальности, они должны были оставаться в тылу – в пунктах медицинской помощи – и самостоятельно заботиться о транспорте, жилье и средствах связи. В то время как мужчины передвигались на джипах с личными водителями и имели прямой доступ к цензорам, которые сразу сообщали, что именно нужно вырезать из статей, женские репортажи отправлялись одной кучей в Лондон, в Министерство информации, что заметно задерживало публикацию. Женщины-репортеры были предоставлены сами себе настолько, что порой просто терялись в незнакомом фронтовом мире. Так, например, Айрис Карпентер однажды сбежала с пляжа, где ее удерживали, и, не подозревая этого, направилась в Шербур. Там ее арестовали, и ей пришлось пройти через неприятный опыт наспех организованного военного трибунала. Однако, несмотря на все трудности, ее честность была в итоге признана.
Время от времени армия допускала женщин к первым линиям фронта, но в таких условиях, что они почти ничего существенного не могли увидеть. Как метко заметила австралийка Элизабет Ридделл, эти «приятные небольшие поездки» не давали никакой реальной информации. Даже когда разрешали брать интервью, женщины оказывались последними, кто мог задать вопрос. Теряя терпение, некоторые перестали подчиняться установленным правилам
