свой план создания нового фотоархива. Но мою поездку отложили, так как его там нет.
Сегодня вечером мы видели «Ochsenkrieg» [ «Войну волов»][629] — фильм о войне в Средние века. Особенно успокоительно было видеть, как люди колотят друг друга деревянными дубинками. После пяти или шести часов «бойни» на поле битвы осталось семь трупов!
Среда, 23 февраля. Сегодня в ресторане «Гольденер Фриден» нам подали на обед микроскопические кусочки несъедобного мяса, несмотря на то что мы отдали им наши карточки. Татьяна пожаловалась, и вместо мяса нам принесли маленькую колбаску.
Вечером пришел и остался ужинать Бланкенхорн. Он обещал позвонить врачу Пауля Меттерниха в Ригу. Это очень кстати, так как граф Шуленбург на неделю уехал домой, а с его помощником у нас не такие близкие отношения. Увы: человек, обещавший устроить Татьяне эсэсовский пропуск в Ригу, только что погиб в автомобильной катастрофе.
15-го опять был сильный налет на Берлин. Большая бомба попала в отель «Бристоль»[630], один из немногих еще действующих столичных отелей, во время многолюдного официального банкета. Завалило шестьдесят человек, в том числе несколько крупных генералов[631]. Откопали их только через пятьдесят часов, к этому времени большинство уже умерло. (Как будет видно в дальнейшем, разрушению гостиницы «Бристоль» суждено было оказать роковые последствия для многих участников заговора 20 июля.)[632]
Четверг, 24 февраля. Бланкенхорн все не может дозвониться до Риги.
Пятница, 25 февраля. Сегодня утром Бланкенхорн наконец дозвонился до Риги. Сообщают, что Пауль Меттерних вне опасности, но еще недостаточно окреп, чтобы путешествовать.
Днем у меня поднялась температура, и я, к ликованию Бютнера, пошла домой и легла в постель. Говорят, что он носился по «Танненхофу», потирая руки и приговаривая: «Jetzt habe ich sie, jetzt habe ich sie!» [ «Ну, теперь я ей покажу! Теперь я ей покажу!»] Жуть!
Суббота, 26 февраля. Теперь слегла Татьяна.
Воскресенье, 27 февраля. Наконец-то бодрое письмо от Пауля Меттерниха.
Понедельник, 28 февраля. Сегодня утром опять не пошла на работу: чувствую себя прескверно. Бланкенхорн пришел в ужас, узнав о нашем состоянии, и обещал найти врача. Врач прибыл днем — молодой и, как говорят немцы, «спортивный». Жаннетт С. тут же им заинтересовалась, он явно ответил ей тем же и в скором времени придет опять, теперь уже к ней. Узнав от Бланкенхорна, что у Пауля Меттерниха нарыв в легком, он сказал, что это очень опасная вещь, которая крайне редко встречается.
Вторник, 29 февраля. Вышла на работу. Луизетт и Йозиас Ранцау только что прислали мне из Бухареста изумительную ветчину. Некоторое время назад Йозиас получил назначение в тамошнее посольство. Это чрезвычайно кстати, потому что у нас кончились продовольственные карточки и неизвестно, чем кормить Татьяну, которая пока не в состоянии выходить.
Вчера вернулся граф Шуленбург. Какое облегчение!
Суббота, 4 марта. У Лоремари Шёнбург снова неприятности. Я только что получила письмо от Ханса-Бернда фон Хафтена (нашего берлинского старшего кадровика). Он хотел бы, чтобы я на нее повлияла и, может быть, уговорила уйти с работы: политическая ситуация становится все более рискованной, и ее неосторожность внушает им всем большие опасения. Она как раз только что написала мне из Вены, что собирается обратно в Берлин, так что это будет для нее неприятным сюрпризом.
Воскресенье, 5 марта. Сегодня утром уехала Татьяна. Бланкенхорн подавлен последней речью Черчилля и вообще позицией союзников[633]. Он надеялся, что Германия сможет прийти с ними к взаимопониманию «при определенных обстоятельствах», но теперь это представляется маловероятным. Они согласны только на «безоговорочную капитуляцию». Безумие!
Имеется в виду выступление Уинстона Черчилля в палате общин 22 февраля, в котором он выдвинул положение, что после победы необходимо будет обеспечить Польше компенсацию на Западе (т. е. за счет Германии) за все территории, которые ей, возможно, придется уступить СССР.
Понедельник, 6 марта. Опять сильный налет на Берлин, на сей раз среди бела дня. Теперь бомбят еще и американцы, а их самолеты способны лететь выше, чем британские. Дневные налеты еще хуже ночных, так как все люди находятся в городе или в дороге. Говорят, что разрушена киностудия УФА в Бабельсберге[634]. Боюсь, как бы не задело Потсдам, это ведь близко.
Строго говоря, круглосуточные налеты на Германию, когда днем бомбила американская авиация, а ночью — британская, начались еще в 1943 г. Первый налет американцев на Берлин, в котором участвовало 29 «летающих крепостей» Б-17, состоялся двумя днями ранее. Тот налет, о котором здесь пишет Мисси, обошелся американскому воздушному флоту дороже, чем какой-либо иной вылет бомбардировочной авиации за всю войну в Европе: из 658 вылетевших самолетов погибло 69.
Набирается все больше фотографий монте-кассинского сражения. Какой ужас, что уничтожен такой прекрасный монастырь. Что будет с Флоренцией, Венецией, Римом? Уцелеют ли они? Как странно: мы и представить себе не могли, что эта война будет такой кровавой и разрушительной, какой она теперь становится[635]…
Вторник, 7 марта. Звонила в Вену в надежде отговорить Лоремари Шёнбург возвращаться в Берлин, но она уже уехала.
Среда, 8 марта. Опять сильный дневной налет на Берлин. Нельзя туда дозвониться.
Мы с Жаннетт С. обе ждем посылок: я с вином, она с маслом; но пока ничего нет.
Татьяна прислала целую пачку писем, многие из них — от Пауля Меттерниха. Он пишет о том, как ему живется в Риге. Его хорошо кормят: гоголь-моголь, яичница, настоящий кофе и тому подобное. Прямо слюнки текут. Ему гораздо лучше, но он все еще слаб. Его обследовала медицинская комиссия, на которую его случай произвел глубокое впечатление: дело в том, что у него был нарыв в левом легком, распространившийся вширь и окруживший сердце. Его нельзя было оперировать, и он выжил только потому, что нарыв вскрылся сам.
Антуанетт Крой написала Татьяне из Парижа о том, что некоторое время назад Джорджи вызывали в гестапо по поводу некоторых «советов», полученных им в письмах от Папá. Право, иногда хотелось бы, чтобы родители поменьше вмешивались в нашу жизнь и вели себя поосторожнее, особенно если учесть, что мы не всегда сообщаем им, чем занимаемся.
В Гестапо брату Мисси предъявили письма — разумеется, вскрытые цензорами, — в которых его отец выражал беспокойство по поводу слухов о его «деятельности». Подразумевалась, естественно, политическая деятельность, то есть Сопротивление. Не без труда Джорджи удалось обратить оплошность отца в забавное недоразумение, уверяя, что тот, скорее всего, имел в виду торговлю на черном рынке, которой в то время занимались многие французы.
