советской власти и просил меня передать Потапову письмо в собственные руки. Письмо я передал, но предварительно вместе с моими друзьями вскрыл его. Одинцов убеждал Потапова порвать с большевиками. Он, видимо, вел какие-то переговоры в Киеве, но, вероятно, что-то не удалось, что-то ему не понравилось и, в конце концов, он еще прочнее связался с большевиками.
А через два года, прикрываясь именем Троцкого, он отогнал белые войска генерала Юденича от Петрограда. В тактическом отношении он сделал это умело, как полагалось офицеру Генерального штаба Императорской армии.
Если бы не Одинцов, ген. Юденичу, может быть, удалось бы взять Петроград, и тогда, конечно, вся история России потекла бы другим образом.
Расхаживая по комнате и рассматривая всех собравшихся – ибо рассматривание и наблюдение было моей главной целью, а тут еще надо было постараться сразу оказаться в центре всего происходившего – я заметил в отдаленном углу двух молодых женщин и одного мужчину с повязками Красного Креста на рукавах. Как и эксперты, они уныло сидели, ожидая дальнейших указаний.
– Кто вы такие и что вы тут делаете? – спросил я, останавливаясь около них.
– Я – доктор, а это две сестры милосердия. Мы назначены сопровождать делегацию для оказания помощи при несчастных случаях, – ответил мне мужчина, явно враждебно смотря на меня. Для него я был представителем новой власти.
– Какая несуразность. При мирной делегации целый медицинский отряд, – покачал я головой.
Я сообщил о них Раковскому, посоветовав сейчас же их отпустить.
– Да, да, спроситьте, пожалуйсться, сколько им оплатить, – сразу ответил мне Раковский на своем птичьем русском языке.
Когда он получил власть над Киевом, он оказался хищной птицей.
Я спросил доктора и сестер, сколько им следует заплатить за потерянные часы. Сестры запросили буквально в десять раз больше доктора.
Мне не было жалко советских денег, но деньги были не у меня, а у Раковского, и я пошел к нему.
– Сколько они просят? – спросил он меня.
Мне пришлось объяснить, что сестры хотят в десять раз больше, чем врач. Не успел Раковский мне ответить, как Сталин, точно очнувшись от своего полудремотного состояния, изрек с резким кавказским акцентом:
– Арестуйте их немедленно, будет хороший урок для других.
Произнеся эту фразу, он опять точно погрузился в дремотное созерцание, откинув голову на спинку кресла.
Я вопросительно взглянул на Раковского, которого, казалось, поразили слова Сталина. Я не имел понятия об их отношениях, о положении Сталина среди коммунистических лидеров.
Раковский как-то растерянно оглянулся и потом негромко сказал мне, как бы желая, чтобы Сталин не услышал его слов:
– Ликвидируйте как-нибудь этот конфликт.
Я быстро прошел через комнату и настойчиво сказал сестрам:
– Уходите немедленно отсюда.
– А как же компенсация за потерянное время, – попробовала возражать одна из них.
Я еще настойчивее повторил мои слова и добавил:
– Уходите немедленно, иначе для вас будут большие неприятности.
Они поняли, враждебно посмотрели на меня и сейчас же вышли. Доктор исчез вместе с ними.
Замечание Сталина о необходимости арестовать сестер милосердия заинтересовало меня. С этого момента я стал внимательно присматриваться к этому маленькому грузину с рябым лицом, который любил делать вид, что он дремлет. Но он всегда только притворялся дремлющим и не обращающим внимание на окружающее. На самом же деле он всегда зорко наблюдал за всем, что происходит вокруг него и если находил нужным, то реагировал быстро, решительно и со своей точки зрения метко. Может быть, главной силой Сталина является его умение нанести удар за полминуты до того, как его ударят. В разбойничьем лагере это чрезвычайно важное свойство для вожака. Может быть, самое необходимое свойство.
Только после полуночи нам, наконец, дали два вагона и мы тронулись в путь.
Сталин спасает нам жизнь
Наш вагон первого класса с длинным коридором был прицеплен в хвост поезда. На площадках расположились латыши-часовые. На одной даже был поставлен пулемет. Их было человек двадцать пять, из которых только человек пять говорили по-русски. Все молодые, холеные, краснощекие, в хорошем обмундировании, с револьверами на поясе и кавалерийскими карабинами за плечами. Старший из них (по положению, а по возрасту один из самых молодых) оказался довольно болтливым человеком и рассказывал нам, как большинство латышей солдат в латышских частях, сформированных еще до революции, примкнули к коммунизму. Часть офицеров успела скрыться, других перебили. Теперь они считали себя верными слугами коммунистической партии и советской власти и подчеркнуто почтительно произносили имя Ленина. К членам и чинам делегации они тоже относились почтительно. Умели себя держать с начальством.
По дороге, на больших станциях, к нам в вагон раза два являлись начальники каких-то местных отрядов, не то продовольственных, не то просто карательных.
Они были всегда увешаны оружием. Перед входом в наш вагон у них был всегда очень важный, даже победоносный вид, но, входя в вагон, они теряли этот вид и почтительно разговаривали с делегатами из Москвы. Каждый излагал свои нужды и что-то просил. Они были уверены, что товарищи, едущие по поручению Ленина, все могут устроить.
Вообще говоря, во время всего путешествия и потом нашего пребывания в Курске имя Ленина произносилось еще с большим почтением, чем в Москве. Конечно, я говорю только о разных представителях советской власти. С другими людьми я о Ленине не говорил, но всегда знал, как к нему относятся.
Нормально поезд, выходящий из Москвы вечером, приходит в Курск рано утром. Но мы ехали очень долго. Двигались медленно и подолгу стояли на больших и маленьких станциях. По дороге вели беседы каждый в своем купе. Знакомились друг с другом. Ген. Одинцов почему-то избрал меня своим конфидентом и к концу пути совсем разоткровенничался, несмотря на то, что я, конечно, был с ним очень сдержан. Он несколько раз мне повторил, что большевики не вечны, а с немцами необходимо будет сохранить дружбу. Теперь можно было бы определить его настроения как фашистские или даже гитлеровские. Интересно, а может быть и характерно, что именно царский генерал с такими настроениями первый, буквально первый, отозвался на призыв Троцкого, обращенный к генералам пойти к ним на службу. Одинцов с презрением говорил о демократических настроениях генералов, которые, по его сведениям, руководят возникающим где-то Белым движением.
В Курск мы попали только на следующий день к вечеру. Курск-вокзал находится в пяти километрах от Курска-города (во всяком случае, тогда было так, а может быть, теперь изменилось). Поэтому ни для кого не было странным, что мы остались ночевать в наших вагонах. Нас откатили на запасные пути.
