тов. Сталин, я это могу сделать. У нас только двадцать пять латышей, а там несколько сот матросов.
– Баишшься, – протянул Сталин, медленно засовывая револьвер назад в карман. – Хорошо, я сам поеду. Не надо тебя.
Маленький Мануильский, чем-то напоминавший задорного черного петушка, весь вспыхнул:
– Нет, я ничего не боюсь, хорошо, я попробую, – сказал он.
Сталин снова полез в карман за револьвером и, протягивая его Мануильскому, коротко сказал:
– Вазмы.
– Нет, спасибо, мне не надо. У меня есть свой, – сказал Мануильский.
– Эсть, это хорошо. У коммуниста всегда должен быть револьвер. С ним спокойнее, – усмехнулся Сталин.
В его усмешке было что-то зловещее.
Больше сообщение рыженького коммуниста не обсуждалось. Только Раковский повторил еще несколько раз:
– Не понимаю, не понимаю, какое несознательство.
А Сталин, обращаясь к присутствующим (возможно, что разговор слышал еще кто-нибудь), коротко сказал:
– Пусть останется между нами. Понимаете. Завтра все будет в порядке.
Он оказался прав. Мы мирно проспали еще одну ночь в вагоне. Утром я встретил Мануильского в коридоре и спросил его:
– Ну, как все обошлось?
Он ответил, усмехнувшись:
– А знаете, все хорошо вышло. Они даже не протестовали. Латыши молчали. В этом удобство, что они не говорят по-русски. Они ничего не поняли. Старшему я объяснил, что в городе тревожно, и просил меня сопровождать всем отрядом. А матросы, по-видимому, любят, когда с ними говорят решительно. Теперь они твердо знают, что мы не переодетые белогвардейцы.
Больше он мне ничего не хотел сказать, а я знал, что настаивать невыгодно. Так я никогда и не узнал, как Мануильский заставил матросов убедиться, что делегация действительно была послана Лениным.
В первый же день приезда Мануильскому сообщили, что какие-то матросские отряды собираются разгромить делегацию. Матросов в городе было несколько сот, но это не остановило Мануильского. Сейчас же с двадцатью латышами нашей охраны он отправился в их «штаб» и, видимо, расправился там довольно круто. Ходили слухи, что несколько матросов были там же расстреляны. Ни один из латышей не проронил ни слова, впрочем, почти никто из них не говорил по-русски. А их главный, бывший унтер-офицер латышского батальона, спокойно рассказывавший, как стрелки перебили своих офицеров, только посмеивался и говорил, что матросы теперь будут шелковыми и что «товарищ Мануильский – молодец».
Действительно после этого происшествия никакие отряды уже не пытались вмешиваться в дела делегации. Раковский и Мануильский фактически встали во главе местной власти. Местный совет, если не с удовольствием, то, во всяком случае, с почтением передал им бразды правления.
На следующий день – после двух ночей, проведенных в вагоне на запасных путях – мы переехали в город и были размещены в здании курского дворянского собрания.
Паркеты большого зала еще блестели. Белые колонны еще не были испачканы. Нас разместили по комнатам вокруг зала. Я в течение двух недель жил в комнате вместе с Мануильским. Совещания у нас происходили в нарядном бывшем кабинете губернского предводителя дворянства Изъединова князя Дондукова-Корсакова[320]. На низком шкафу кто-то даже обнаружил его гусарскую ташку[321]. Сталин презрительно посмотрел на нее, когда все с любопытством ее рассматривали.
– Ташка, ташка, – задумчиво сказал Раковский, вертя ее в руках. – Что такое ташка? Я знаю только чашку, почему ташка, что это такое.
Никто ему не дал объяснения. Только насмешливый огонек блеснул в глазах у ген[ерала] Одинцова.
Обеды нам приносили из кухмистерской. Ели мы за общим столом в большой комнате рядом с залом. Ели молча и быстро, только чтобы не остаться голодными. Я иногда ходил обедать в город. Но Сталин и Раковский из здания не выходили. Мануильский же постоянно бродил повсюду, часто бывал в городе, посещал советские учреждения, выступал на митингах. Раковский был действительно очень занят подготовкой к конференции. Он все время совещался с отдельными экспертами, а потом устроил общие заседания. Меньше всего было заметно Сталина. У него и у Раковского были отдельные комнаты, и Сталин обычно сидел у себя один. За едой он больше молчал или отделывался односложными репликами. Я никогда не видел, чтобы он улыбнулся.
Украинской делегации в Курске не оказалось. Сперва мы думали, что она просто опоздала к назначенному сроку. Сообщений с Киевом не было и ничего точного нельзя было узнать. Только через несколько дней мы поняли, что по каким-то причинам нарушается выработанное расписание. Наконец мы получили сведения из Москвы. Оказалось, что в Киеве произошел переворот[322]. Правительство Голубовича было свергнуто и немцы водрузили гетмана Скоропадского[323]. Но так как вся затея переговоров исходила от немцев, то они их не отменили. Только правительство Скоропадского заявило, что оно не хочет вести переговоров на советской территории, и приглашало советскую делегацию в Киев.
Тут только я понял, почему отъезд советской делегации из Москвы все время откладывался. Вопрос о перевороте в Киеве, конечно, был немцами давно решен[324]. Как устроители они знали и его сроки, ведь они всегда все делают по расписанию. Вот они и не хотели, чтобы делегация правительства Голубовича, ими обреченного, приехала в Курск и вступила бы в переговоры с советской делегацией. С другой стороны они могли опасаться, что когда большевики узнают о перевороте, – им, большевикам, конечно неприятном, то советская делегация может задержаться в Москве и им опять придется уговаривать Ленина в необходимости исполнить обязательство, принятое по Брестскому договору, и заключить мир с Украиной, какое бы там ни было правительство.
Если же советская делегация будет уже, так сказать, в пути, то, по правильному расчету немцев, советские заправилы будут меньше кобениться[325].
Поэтому они и подогнали отъезд советской делегации из Москвы как раз к дням переворота в Киеве. Это лишний раз показывает, насколько немцы в те месяцы были господами положения и в Москве, и в Киеве. Только они не сумели воспользоваться своим положением – вещь всегда очень характерная для немецких военных и штатских политиков.
Начались сношения с Москвой и с Киевом. Кто-то был отправлен в Киев, кажется, Зайцев. Движение из Курска на Киев было прервано, но путь не был разрушен, и потому, при желании обеих сторон, проехать было очень просто.
Мы бродили без дела по высокому залу дворянского собрания и отчасти по городу. Мой сожитель по комнате, Мануильский, один из трех членов делегации, оказался компанейским человеком. Он любил поговорить, забравшись вечером в постель и положив под подушку большой наган. Вероятно, была очень хорошая подушка, иначе револьвер мешал бы ему спать.
Он был из зажиточной крестьянской семьи откуда-то из-под
