пожалуй, третье, особенно важное — почтительность перед законом. Атмосфера законности господствовала даже и там, где ошибались. Она вела и привела к истине: два дела слились в одно, действительный убийца занял место мнимого, суд сказал слово, которого требовала сама логика нашей жизни.
Знаменитая перчатка
Я отдаю распоряжение ввести подсудимого.
— Ввести подсудимого! — негромко низким, торжественным голосом повторяет комендант суда.
Начальник конвоя, плечистый сержант в парадном мундире, быстро подходит к коменданту и после короткого доклада направляется к выходу. Отчетливо стучат его гулкие шаги. Собственно, в зале, огромном, как железнодорожный цейхгауз, ничего больше и не слышно, кроме этих шагов: присутствующие замерли.
В светлом проеме распахнутой входной двери видны небо, снеговой белизны облака, пятна палаток на темной зелени. Я жду, когда в нем обрисуются фигуры людей и подсудимый пройдет через весь зал, с конвойным впереди и конвойным сзади, чтобы занять свое место на пустой скамье против судей. Приходит мысль, что эти пятьдесят-шестьдесят шагов под взглядами товарищей-однополчан будут в его жизни тяжким испытанием, самым трудным перепутьем на большой жизненной дороге, которое тяжелее суда, тяжелее приговора.
Вводят.
«Он или не он?» Я не в первый раз задаю себе этот вопрос. И почти убежден, что это его, вихлястого, чернявого хлопца, злого, самоуверенного, бесстрашного и удивительно бесчувственного к пудовым ударам, наблюдал я «в работе» на ринге три года назад. В деле нет фотографии правонарушителя, а фамилию боксера я забыл. Все это и побуждает меня строить догадки.
Конвоир, шагающий первым, отходит в сторону, чтобы обойти скамью подсудимых. Это открывает подконвойного, и на меня тотчас же устремляются большие темные глаза с едва приметной, почти неразличимой насмешливой ухмылкой.
Он!
Вот с этой же полуулыбкой-полугримасой он и дрался на ринге, уходил от ударов, бил сам, расчетливо, зло, отчаянно, с нею поднимался из нокдауна. Быть может, и сейчас он считает себя в нокдауне?
— Ваша фамилия, подсудимый?
— Татаринов.
— Имя, отчество?
— Алексей Тарасович.
— Где, в качестве кого проходили службу?
— Рядовой. Солдат. Служил в войсковой части…
Идет обычный опрос (именно опрос, а не допрос), почти одинаковый на этой стадии во всех судах мира. Еще нет борьбы, подсудимый не спрошен пока о преступлении, но в тоне, каким он отвечает, нетрудно угадать ту бессмысленную отвагу отчаянья, с которой приходит в суд надломленный характер.
Татаринов стоит, чуть припав на одну ногу, выражая всем своим видом наигранную снисходительность и молодечество. И потому позже, когда он говорит: «Нет, не виновен», я не удивляюсь его непризнанию, но с огорчением думаю, что ошибся, что это не та душа, для которой самой страшное в суде пятьдесят-шестьдесят шагов и это стояние перед судьями, на глазах друзей-однополчан. Да. Слишком равнодушно прошагал он через судебный зал.
Спрашиваю:
— Правильно ли я вас понял — вы отрицаете все, что сказано в обвинительном заключении?
Насмешливая ухмылка разгорается. Теперь это открытый вызов.
— Отрицаю? Нет, отрицать мне трудно. Но ведь тут две группы. Одна говорит: грешен, другая оправдывает. Кто кого перепляшет, тому и вера.
— Вы говорите о группах. Кого вы относите ко второй группе?
— Себя. А кого еще — решит суд.
— В обвинительном заключении приводятся факты — факт унижения достоинства начальника, два факта самовольных отлучек. Что скажете по этим обвинениям?
— Ничего. Ответить по-честному: перебрал. Отшибло память. А многое из того, что здесь называется обвинением, — старая вражда. От вражды ищут защиту. Защищать — это ваша задача. Вот и прошу: защитите.
«Старая вражда. Защитите».
Из материалов же следственного производства вставала цельная картина преступления.
…Казарма. Вечерняя поверка. Отбой. Сон солдатский скор и крепок. Угомонились бойцы-труженики. Все стихло, только дневальный у входа шуршит газетой, принаряжая тумбочку.
— А я с-сам, а я с-сам… — всплывает за окном бесшабашная пьяная песня…
Тут же дневальный слышит, как заныла пружина наружной двери, хлопнула дверь, и на пороге казармы во всей своей красе возникает вихлястая фигура Татаринова, грязного, без ремня, без пилотки, с папиросой в руке.
— П-полундра, р-ребятишки!.. Побили, — орет он на всю казарму и, повернувшись к дневальному, объясняет: — С горя, Тимофей. Бит, как швед. Наскочил на крепкий хук, и… с копытов… Э, к-кому я говорю о хуке…
Над койками поднимаются головы солдат. Вслед за Татариновым в казарму входит старшина роты, старший сержант сверхсрочной службы Зыкин.
— Рядовой Татаринов, пройдите к своей койке и укладывайтесь спать, — приказывает он. — И прекратите курение!
— О! Нечаянный интерес, — паясничает солдат. — Ты еще топаешь, петушок. Значит, вместо сочувствия — спать? И что там еще — прекратить курение?
Он шумно, с присвистом делает глубокую затяжку, давится дымом и неожиданно швыряет в лицо старшине горящую папиросу.
— Н-на. Это тебе задаток. А вот теперь ты схватишь настоящий боксерский…
«Настоящего боксерского» не получается, на плечах Татаринова повисают солдаты, а через полчаса, водворенный на гауптвахту, он в два кулака ухает по дощатой стене и кричит:
— Эт-то неверно. Я — з-знаменитая перчатка…
Непризнание Татариновым вины не было помехой к воспроизведению того, что правоведы называют объективной стороной преступления, — действий, фактов, событий. Ясна была и цель правонарушителя — унизить достоинство начальника, отчетливо рисовались мотивы, руководившие им. Недоставало лишь ответа на вопрос, почему это случилось, как вызрел и прорвался дурной нарыв.
Почему Татаринов, бывалый солдат, комсомолец, учившийся до действительной службы в десятилетке, потом в театральном училище, сын талантливого прораба на крупном строительстве, почему он поднял руку на командира?
Что это? Раненое самолюбие или глупое мальчишеское забиячество, хулиганство или действительно старая задубевшая вражда, о которой говорит подсудимый?
Я вслушиваюсь в вопросы, что ставит представитель государственного обвинения, вижу, с каким старанием и тактом ищет он неуловимое зерно истины, ищет так же безуспешно, как это делал я, и внутренне ропщу на подсудимого, который замкнулся в себе и за неправдой («был пьян, отбило память») к собственной невыгоде хочет скрыть истину, без которой невозможен справедливый приговор.
Уже вскоре Татаринов меняет показания и берет обратно то, что выдавал суду за выстраданную правду:
— Я был неоткровенен, товарищ председатель. Вражды с Зыкиным у меня не было.
По залу прокатывается сдержанный гул неодобрения: петляния Татаринова слишком наглядны.
Процесс подвигается к приговору, но источники преступления все еще окутаны дымкой. Допрошены солдаты Кузнецов, Парилов, командир отделения ефрейтор Ступин, начальник гауптвахты старшина первой статьи Евстигнеев.
Допрашивается Бояршин. Это дневальный. Он прямодушен и, нельзя не отметить, словоохотлив.
Прокурор распахивает портфель, роется в бумагах.
— Да. Вот это… — Он извлекает несколько листов с красным треугольничком под скрепкой. — Послушайте, свидетель. В руках у меня протокол комсомольского собрания от 16 июня. Вы помните это собрание?.. Вот,
