class="p1">Наличие общих мотивов между этими песнями обусловлено тем, что и лагерь, и психбольница символизируют несвободное советское общество: «Вся
огромная больница / У экранов собралась»[509] [510] [511] [512] = «И
огромный этап — тысяч пять — на коленях сидел». А другой черновой вариант «Письма»:
«Вся закрытая больница / У экранов собралась»286, - также находит аналогию в «Райских яблоках»: «Да куда я попал — или это
закрытая зона?» (АР-3-166).
В обоих случаях констатируется инертность большинства населения страны: «Но для бунта и скандала / Нам вождя недоставало — / Настоящих буйных мало, / А небуйные молчат» (АР-8-45) = «Бессловесна толпа — все уснули в чаду благовонном» (АР-3-160). Об этом же говорится в наброске 1976 года: «Кругом молчат — и всё, и взятки гладки» («Напрасно я лицо свое разбил…»). Однако сам лирический герой герой как раз является «настоящим буйным» и поэтому не молчит: «Один ору — еще так много сил, / Хоть по утрам не делаю зарядки».
Одинаково описывается также атмосфера в психбольнице и в раю: «Прозябаем в тьме мы тьмущей»287 = «Свету нету в раю, ни еды, ни чифиру, ни явок» (АР-3-158), «Веселее коням гнать от мест этих гиблых, прозяблых» /5; 510/; «Поят здесь отравой сущей» (АР-8-42) = «Я пока невредим, но немного отравлен озоном» (АР-3-158).
Встречается в «Письме с Канатчиковой дачи» и мотив запрета, наложенного на тайны: «Тайны — это заковырка, / Вы спросите докторов! / По углам просверлим дырки / И заглянем под покров»288 /5; 468/, «Удивительное — рядом, / Но оно запрещено» /5; 136/. И этот мотив также разрабатывается в «Райских яблоках»: «В дивных райских садах просто прорва мороженых яблок, / Но сады сторожат и стреляют без промаха в лоб» /5; 176/. Вспомним заодно другие произведения на эту тему: «Сколько чудес за туманами кроется — / Ни подойти, ни увидеть, ни взять…» /2; 102/, «Да вот беда — ответственные люди / Сказали: “Звезды с неба не хватать!”» (АР-8-146), «Лежат без пользы тайны, как в копилке. / Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра…» /1; 89/, «Или взять его крепче за горло — / И оно свои тайны отдаст» /5; 7/, «Мы бдительны — мы тайн не разболтаем, / Они в надежных, жилистых руках. / К тому же этих тайн мы не знаем…» /5; 240/.
А тождество «лагерь = психбольница» видно также при сопоставлении песен «Мать моя — давай рыдать» (1962) и «Про сумасшедший дом» (1965): «Теперь я жду, теперь я жду, куда, куда меня пошлют» = «Я жду, но чувствую: уже / Хожу по лезвию ноже»; «И вот сказали нам, что нас везут туда — в Тьмутаракань» = «И врач сказал, что и меня туда переведут» /1; 453/; «А мне ж ведь, в общем, наплевать <…> Но там ведь все, но там ведь все — такие падлы, суки, волки: / Мне передач не видеть, как своих ушей» = «Вот это мука, — плюй на них, — / Они ж ведь, суки, буйные» (СЗТ-1-174), «И не носите передач — всё буйные сожрут» /1; 453/ («наплевать… суки» = «плюй на них… суки»; «Мне передач не видеть» = «И не носите передач»).
***
Теперь оставим на время тюремно-лагерную тематику, поскольку она неисчерпаема, и обратимся к произведениям с другими мотивами.
Весной 1967 года была написана песня «Путешествие в прошлое». Приведем сразу цитату из нее: «А потом кончил пить — /Потому что устал. /Начал об пол крушить / Благородный хрусталь», — и сравним с воспоминаниями Веры Савиной, относящимися к началу 1976 года, когда они с Высоцким поехали на ужин к французскому послу, устроенный в честь певца Максима ле Форестье, приехавшего на гастроли в Москву: «С Высоцким на вечере был связан один любопытный эпизод. Присутствовавшая там же чья-то дочка или женушка, которая выпила неприличную дозу спиртного, стала приставать к нему с воспоминаниями о том, что когда-то в ее отсутствие Высоцкий был у них дома в большом подпитии и разбил всю хрустальную посуду. И вот тогда меня впервые поразило, что он ей ответил не просто резко, а так грубо, что, если бы в тот момент она не была столь сильно пьяна, то после этого она могла бы надолго впасть в глубокую депрессию. Это кошмарное выяснение продолжалось до тех пор, пока ее не увели с вечера»[513] [514] [515] [516]. Аналогичный случай упоминает сокурсница Высоцкого по Школе-студии МХАТ Елена Ситко: «…Володя за все время нашего с ним знакомства первый раз сорвался. Это случилось на гастролях в Риге, на которые со мной поехала моя мама — поддержать, помочь, накормить ужином после спектакля. А тут Володя устроил скандал в гостинице — выбросил в окно графин, крушил мебель…»29°.
А по словам французской переводчицы Мишель Кан — жены Давида Карапетяна, «Володя любил вспоминать на публике, как однажды напился пьяным и чуть не сжег в Москве мою квартиру. Представляете, он находил это обстоятельство забавным… Нет, он даже им гордился!»291.
Несомненно, подобные истории послужили источниками сюжета песни. Непосредственным же толчком к ее написанию явилось пребывание Высоцкого в доме поэта-песенника Карины Филипповой-Диодоровой, которая утверждает, что песня «Путешествие в прошлое» посвящена именно ей: «Как-то Володя приходит ко мне и говорит: “Карина я тебе песню написал”. Я говорю: “Я надеюсь что-то вроде ‘Я помню чудное мгновенье’?”. И он запел: “Молодая вдова все смогла пережить, пожалела меня и оставила жить”. Хулиган! Ни слова правды!»292.
Ну как же «ни слова правды», если Филиппова на тот момент была вдовой!
Кроме того, в «Путешествии в прошлое» говорится не только о хозяйке, но и о ее подруге («Помню, Клавка была и подруга при ней, / Целовался на кухне с обоими»). Кто же это был? Оказывается, сценарист Дина Калиновская, которая в конце 1966-го переехала в Москву и поселилась в квартире Филипповой.
Впоследствии Калиновская говорила о себе и о Филипповой: «дружочки мы были, сестрёнки»[517], и рассказывала о том, что песня «Путешествие в прошлое» была посвящена ей и Филипповой: «Нам вместе с Кариной Степановной»[518].
Дело в том, что летом 1967 года Высоцкий и Калиновская работали над ее военной пьесой «Баллада о безрассудстве», превращая ее в телесценарий[519]. Однако «Путешествие в прошлое» было написано как минимум весной (первая известная фонограмма сделана 24 мая в Куйбышеве у
