Мои дамы растормошили Толикину партнершу, и они вместе быстро покинули прачечную. Мы с Толиком, жалкие и «опущенные», сели в стиральную машину и минут десять приходили в себя, успокаивая царапины и ссадины на своих телах. Потом вытерлись, оделись, и понуро побрели в комнату Зины. Было около часу ночи, но девушки не спали — не знали, что и подумать. Мы честно рассказали, что с нами случилось. Опытная Зина быстро спросила:
— А они шнурком вам не перевязывали?
— Нет, — отвечали мы, пряча глаза, — мы старались сами, вас представляли, — не соврали мы. — Иначе — шнурок, и конец нашему счастью, если не всей жизни…
Всю ночь шло оперативное совещание. Девушки решили забрать нас на время к себе по домам или устроить по знакомым, чтобы больше не подвергаться насилию. А Немцову — написать заявление о безобразиях спортсменок из такой-то комнаты, с требованием их выселить, и подписаться всем женским коллективом общежития. Наглые «тетки» были уже поперек горла всем девушкам, оставшимся на лето в общежитии.
Под утро мы с Толей сделали робкие попытки исполнить все-таки свой мужской долг перед нашими возлюбленными. Удивительно, что они приняли наши ухаживания, но еще удивительнее то, что все замечательно получилось. Молодость!
Нам было «приказано» покинуть нашу комнату, чтобы не подвергать себя угрозе повторного изнасилования. Толика Зина устроила где-то у своих родственников, а меня Настя забрала с собой в Тучково.
Она очень беспокоилась и переживала — что подумают соседи, ведь они непременно узнают про мое пребывание у Насти. Выехав с Белорусского вокзала на можайской электричке под вечер, мы прибыли в Тучково почти ночью. Погода была на редкость теплой и Настя приняла решение провести первую ночь на природе. Мы вышли на берег Москвы-реки, которая в Тучково еще не набрала своей мощи, и устроились на бережке. По дороге Настя зашла домой и забрала оттуда спальник. Мы наломали ветвей, устроили что-то вроде шалаша, постелили спальник. На полянке перед шалашом разожгли костер. У нас были с собой сардельки из фабрики-кухни и две бутылки дагестанского портвейна «Дербент».
Вечер получился незабываемым. Светила полная луна, отражаясь в речке. На том берегу чернел хвойный лес, а на нашем — горел костер, на котором на деревянных шампурах поджаривались сардельки. Пробки из бутылок я выбил известным способом, а стаканы мы снова забыли. Пришлось вспомнить старый мопассановский способ, который мы всячески модернизировали. Я то прекращал «подачу» вина, и тогда Настя, почти как младенец из груди кормилицы, пыталась высосать вожделенный портвейн, покусывая меня за губы; то вдруг пускал вино такой сильной струйкой, что Настя начинала захлебываться и бить меня по плечу.
Никогда ни один из шашлыков, которые мне довелось есть потом, начиная с приготовленных в горах Абхазии, и кончая подаваемыми в лучших ресторанах Москвы, не был так вкусен и желаем, как шашлык из сарделек у костра на берегу Москвы-реки.
Закончив ужин, мы, как водится на Руси, малость попели хором. Потом я, положил голову на колени сидящей Насти, и стал смотреть на всю эту прелесть вокруг, стараясь запомнить на всю жизнь. И запомнил! Сколько было прекрасных мгновений и после, но когда я хочу вообразить себе нечто, совершенно волшебное и милое сердцу, то вспоминаю речку с отраженной в ней полной Луной, мрачный и страшный лес на той стороне, а на этой — потухающий костер, шалаш, и наклонившееся надо мной любимое лицо, ласковые светлые глаза и свисающие на меня светлые волосы Насти.
И вдруг Настя тихо запела:
Зачем тебя я миленький (именно «миленький», а не «милый мой») узна-а-а-ла!
Зачем ты мне ответил на любовь, Уж лучше бы я горюшка не зна-а-а-ла, Не билось бы мое сердечко вновь!
Я хорошо помнил эту песню, она мне нравилась, но никогда не подумал бы, что эта мелодия и эти слова произведут тогда на меня такое сильное впечатление. Настя пела тоненьким слабым голоском, часто делая паузы для вдохов. Но только здесь, в самом центре России, на русской природе, в типично русских обстоятельствах — «ворованная» у супругов любовь, отсутствие удобств, недавнее мое унижение и совершенная неясность будущего нашей любви
— я, наверное, понял до конца весь пессимистический смысл этой песни. Рыдания судорогой сдавили мне горло (лежа это особенно чувствуется!) и я заплакал в голос, причитая, как старая бабка. Слезы струились как из прохудившейся кружки, я не знал, когда это все прекратиться — такого срыва у меня раньше не случалось. Настя сверху тоже поливала меня слезами, но лицо ее улыбалось.
— Успокойся, миленький, не плачь, у нас все-все будет хорошо! Вот увидишь! — пыталась утешить меня Настя.
— Ничего не будет хорошо, — ревя, как ребенок, отвечал я, — ничего у нас не получится, и мы расстанемся плохо!
Конечно, я предвидел все, как оно и оказалось, в этом и сомневаться было нечего. Настя была права только этой ночью, да и в ближайшие неделю-другую. Потом приехала жена, была Спартакиада, а в конце августа, я, украдкой попрощавшись с Настей, уехал с женой в Тбилиси. Когда мы прощались с ней, я что-то ей говорил, а Настя отрешенно смотрела куда-то вниз. Под самый конец разговора она подняла глаза на меня — в ее взгляде и улыбке отразился приговор нашей любви. У меня похолодало на сердце, но я быстро поцеловал Настю, и, не оглядываясь, пошел.
— Погоди, миленький, будет тебе ужо! — говорил ее взгляд. Я ссутулился, опустил голову и побрел, куда надо было.
Сейчас, несмотря на прошедшие десятилетия, и на все плохое, что потом произошло между нами, я так благодарен Насте за этот вечер и за эту ночь на берегу Москвы-реки. Может из-за этого я так полюбил Россию, русскую природу, русские речки и мою любимую Москву-реку. А возможно, и то трепетное отношение к русской женщине — волшебнице, какое у меня осталось на всю жизнь
— все тоже благодаря этому вечеру, этой ночи, и этой песне.
Но настало утро, и нам надо было куда-то деваться. Мы выкупались, позагорали немного, зашли в привокзальное кафе позавтракать. И Настя, вздохнув, сказала:
— Что ж, пойдем домой, буду знакомить тебя с соседями!
Мы, по совету Насти, взяли в магазине две бутылки «Старки» (сосед, оказывается, «Старку» любит, а одна — для нас с Настей), закуску какую-то, и подошли к дому Насти. Я заметил и запомнил название улицы: «улица Любвина». Да провалиться мне на этом месте, если я вру! Именно — Любвина! Не знаю, кем был этот человек с такой замечательной фамилией, сохранилась ли эта улица и ее название до сих пор, но более подходящего названия улицы для дома Насти и выдумать было нельзя!
