по всегдашней практике большевиков заложники, были и обыски в формах, далеко опередивших самую пылкую фантазию таможенного досмотра, а затем измученных физически и главным образом морально поляков, полуголодных и ободранных, после бесцельных задержек возле Красноярска наконец отправили на родину. Такая же участь ждет и нас — мелькало в голове у каждого легионера тыловых эшелонов, какой бы национальности он ни был; ведь простой расчет говорил за то: походным маршем (на санях) советские войска делают 30–40 верст в день, а поезд продвигается за тот же промежуток времени всего на 15–20 верст. Надо было только припомнить решение школьной задачи на четыре правила арифметики «о собаке и зайце» и рассчитать, когда «это» произойдет…
Отдельные начальники эшелонов были, видимо, не прочь войти с нами в более тесные и дружеские отношения: им не ясна была политика ихнего высшего командования, которое нас рассматривало свысока, поддаваясь той агитаторски-пропагандной о нас репутации, которой нас расценивал наш враг: каппелевцы — «колчаковские банды», которые под Красноярском потерпели решительное поражение и десятками тысяч сдались на милость победителя. Теперь у Каппеля не более нескольких сот оборванных, зараженных и пораженных тифом индивидуумов, которые ни в коем разе не могут представлять собой какую-либо угрозу.
Поверив такой характеристике, трудно было рассчитывать на помощь «этих оборванцев», а потому нас совершенно сбросили со счета и не замечали. Так думало и понимало обстановку высшее командование, но на местах чешские командиры думали иначе: они видели наше движение, и как бы они ни расценивали наш боевой коэффициент, наше стремление к движению и преодолевание трудностей, с этим движением связанных, должно было, бесспорно, импонировать…
Но дисциплина есть дисциплина: раз свыше приказано от нас сторониться как от зараженных, надо было в точности этот приказ выполнять. И его выполняли до того точно, что на некоторых станциях отказывались с нами входить в какие-либо переговоры, хотя бы в самые невинные, скажем, по продаже нам продуктов или частично сбруи и т. п.
Пытались даже на станциях задерживать наших одиночных людей, что являлось актом уже враждебным по отношению ко всей массе отходящих белых армий. А что происходило в эшелонах союзных войск, когда появлялся хотя бы самый отдаленный признак проверки состава эшелона местным совдепом.
Обычно такие «слухи» о контроле распространяли сами же большевики, чтобы и самим убедиться и перед другими покичиться, «как, дескать, нас боятся». Никогда они в действительности к такому контролю не прибегали. Но шантажировали в достаточной мере часто.
Чего так страшились подобного контроля чехи, даже если бы таковой хоть раз был проведен в жизнь, я не знаю: быть может, и было что скрывать.
Одно с уверенностью можно констатировать, что это не было опасение за участь тех немногих русских, которые нашли приют у братьев-чехов. Эшелоны, которым подобный контроль угрожал более реально, немедленно, в виде предупредительной меры, принимались за очистку своего эшелона от «нежелательного элемента», т. е. от русских бесплатных пассажиров.
Кто же это были, эти «зайцы»?
Во-первых, с чехами ехало много наших русских дам из пунктов прежних квартирований чешских частей. Впоследствии подобные пассажирки обычно превращались в наложниц того или иного из приютивших их чешских легионеров, что кончалось затем или браком более-менее постоянным, но в девяноста случаях браком гражданским-поездным, т. е. на честное слово, у кого таковое было, или на доверие и общественное мнение… Или же это сожительство прерывалось и дама переуступалась другому и нисходила уже на ступень ниже, приближаясь к жертвам общественного темперамента. Или же от нее отделывались самым примитивно-грубым способом: «в нашем эшелоне женщинам оставаться строго запрещено», т. е. попросту выкидывайся, куда хочешь и можешь. Таких дам было подавляющее количество, и объяснялось это просто: чехи в своей массе, конечно, более культурные, нежели наши русские крестьяне, все же были по уровню своих понятий и по воспитанию значительно ниже среднего интеллигентного русского класса. В силу этого выбор в пунктах квартирования себе дам для развлечения или с целями более серьезными ограничивался кругами менее интеллигентных классов. Отсюда и легкость покидания родины и семьи с случайным иностранцем, и до известной степени авантюристические наклонности, связанные с огромным для большинства из них риском: ведь ни одна из них не знала и не могла знать, что представляет собой ее избранник; он мог быть даже и женат, что нередко и было на самом деле, в действительности, но, к сожалению, обнаруживалось чересчур поздно. Сопутствовали чехам и дамы интеллигентных семей, но это были или жены русских офицеров или буржуа, переданные на попечение определенных лиц из числа иностранцев, или же это были действительно законные браки. Но это была капля в море общей легкости, если не сказать распущенности, на фоне революции и Гражданской войны, пустившей столь глубокие корни в нашу общественность. Редкий эшелон не имел в своем составе нескольких русских женщин. Но это были пассажиры, во-первых, легальные, а кроме того, для режима комиссаров вполне безопасные.
Совершенно иначе обстояло дело с теми несчастными русскими, которые захотели спасать свои животишки в иностранном эшелоне. Во-первых, эта честь добывалась не всегда честными путями: здесь было много, очень много компромиссов и с своей, и с чужой совестью. Во-вторых, способ спасания был всецело предоставлен «спасителям», которые при этом не стеснялись, что называется, в «средствах»; тут процветала спекуляция чужой трусости вовсю: ставили спасаемого в невозможные условия под предлогом большей конспиративности, особенно при этом не стеснялись с военными; их назначали на низкие работы, в положение не просто батраков, а подневольных, которых грозили выкинуть при первой попытке заявить свои претензии… и выбрасывали наиболее непослушных и беспокойных…
Эта же категория обычно и выдавалась комиссарам, если со стороны последних была проявлена тенденция проконтролировать данный эшелон. Таких выдач было немало. Многие, очень многие не выдерживали «союзнический» режим и сами сбегали от такого гостеприимства, и они-то и служили распространителями тех чудовищных слухов, не всегда справедливых и почти всегда преувеличенных, о «жестокостях» обращения с русскими доверчивыми душами. Эти легенды (иначе их нельзя назвать — до того невероятно содержание подобных легенд) передавались нам, но никогда не вызывали в нас чувства сожаления. Поделом вору и мука: здоровый мужчина всегда мог найти приют и прибежище у нас в частях, мы были всегда рады всякому приросту наших сил. Что нас справедливо могло бы возмущать — это скверное обращение с теми из наших соотечественников, которые вынуждены были по состоянию своего здоровья просить приюта и ухода за ними в чешских лазаретах. Но таких случаев, к счастью, я не знаю.
Во всяком случае, до нас доходили все
