В Москве, 7 марта 1918 г. Т.Г. Масарик [собственноручная подпись]»[348].
К характеристике проблематики русофильства и славянства Т.Г. Масарик вернулся в труде «Советская Россия и мы» в сентябре 1920 г., уже став президентом Чехословацкой республики. Эта работа являлась частью брошюры, в которой он выражал свое отношение к обстановке в современной ему советской России. Работа учитывала опыт пребывания в России чешских и словацких легионеров и постижения ими русского менталитета.
«Все мы выросли на русофильстве. Для нас понятия «славянство» и Россия как бы слились воедино, хотя мы также любили и югославян, и другие ветви и ответвления славянства. Однако наша любовь была своеобразной. Это стало ясно, когда наши солдаты попали в русский плен и жили в России. Мы любили то, чего не знали. В России мы узнали русских. В плену там наши парни питали злобу к русским офицерам, которые издевались над ними и часто злились на русских солдат. Но несмотря на все эти неприятности, наконец они их полюбили. Этой любви мы остались верны до конца. Я думаю, что все наши ребята (чешские легионеры. – Е.Ф.) любят русских. Но эта любовь, приобретенная с опытом и знаниями о России и русских, отличается от первоначального русофильства. Она не абстрактная, не сентиментальная, хотя в ней присутствует большая доля сострадания и сочувствия тому убожеству, которое является результатом необразованности и примитивности русских мужиков и всей русской жизни. Я здесь не могу подробно описывать русскую действительность и русский характер. Ребята (чешские легионеры. – Е.Ф.) живо обсуждали это еще в лагерях и позднее, когда оказались в деревнях, городах и теплушках. Единственное, что могу сказать, что они о России и русских, не знали ничего, совсем ничего, до того, как сюда попали»[349].
Постепенно возобладало негативное восприятие русских через призму невзгод всей эпопеи чехо-словацкого войска (и других славянских легионеров) в России, завладевшего в свое время восточными просторами и покидавшего Россию через Владивосток.
За последнее время в центральноевропейской историографии можно подметить усиление негативного крена в рецепции русских и России в целом. В этой связи можно указать хотя бы на сборник научных докладов пражской конференции 1997 г. «Т.Г. Масарик. Россия и Европа» на чешском языке (издан в Праге пять лет спустя, в 2002 г.), а также отчасти на словацкий сборник «Мифы – стереотипы – образы. Восприятие России в Словакии» (Братислава – Йошкар-Ола, 2010) и др. Перейдем к оценке этих изданий последнего времени, чтобы выявить как методологические упущения в историографии, так и фактические погрешности.
Касательно определенных методологических натяжек, в первом из указанных сборников (пражском) стоит отметить усиление перекосов в трактовке общей концепции Т.Г. Масарика в отношении России и русских. В исторической секции чешские историки старшего поколения (в свое время не миновавшие в своем профессиональном развитии историко-материалистического схематизма и догматизма) особенно предвзято проявили себя в отношении к проблеме славянского сближения и к вопросу о том, является ли вообще Россия Европой. За пятилетний период редактирования сборника (конференция состоялась в 1997, а сборник появился в 2002 г., и отдельные авторы не значились в изначальной программе конференции), когда в политике возобладала трансатлантическая внешнеполитическая ориентация, буквально в штыки воспринималось любое упоминание о славянской идее.
Кроме того, вслед за Масариком была утрачена всякая мера в критике православия. Авторами вовсе не учитывалось, что православие за долгий период своего развития претерпело позитивную трансформацию. Уже в наши дни чешский религиозный исследователь о. Томаш Шпидлик (Т. Špidlik) в труде «Русская идея: Иное видение человека» (СПб., 2006) проанализировал толкование взглядов русских православных мыслителей (творивших, как правило, после Октября за рубежом) в XX веке. К ним следует отнести Н. Бердяева, Л. Шестова, Н. Лосского, Ф. Степуна, С. Франка, П. Флоринского, С. Гессена, В. Розанова и др. Некоторые из них пришли к философии христианского экзистенциализма. Т.Г. Масарик, став президентом ЧСР, уже не был в состоянии осмыслить этот пласт русской православной мысли.
В итоге не оставалось и следа от прежних, пусть и критических, но объективных взглядов того же Масарика на Россию.
Словацкий сборник (изданный в переводе на русский язык в России[350]) отличается более взвешенным и деликатным подходом. Затронем скорее те части, где в какой-то степени проявились методологические недочеты и некоторые фактические неточности. Это относится, в частности, к статьям, касающимся в хронологическом отношении Первой мировой войны. В исследовательском плане новый фактический материал вводит Р. Голец в работе «Словацкие предприниматели в России накануне Первой мировой войны». Бросается в глаза, что исследование касается скорее периода непосредственно Первой мировой войны. Думается, что в данной работе недостаточно акцентируется позитивная роль сделавших карьеру в России словацких предпринимателей в консолидации «русской» словацкой диаспоры и создании Русско-словацкого общества памяти Л. Штура. В то же время при оценке предпринимательских усилий отдельных словаков в России допускаются неуместные натяжки, например, в отношении планов И. Дакснера (с. 34 сборника). Р. Голец таким образом упускает из виду, что братья Дакснеры, недавние военнопленные, были переведены в Москву для поддержки деятельности Общества памяти Л. Штура, и бизнесом заниматься вряд ли тогда могли. Отметим, что роль инославянских предпринимателей в России до сих пор недостаточно учитывалась в исследовании данной проблематики, и не только применительно к словацкой диаспоре.
В отдельных случаях оставляет желать лучшего перевод со словацкого на русский, в котором тоже имеются просчеты. Так, например, нельзя удовлетвориться переводом выражения «Габриарское предприятие» (с. 32) и типичного для словаков профессионального занятия в плане их предпринимательства в России – т. н. словацкие «дротари» (с. 30).
Вывод о развитии раннего русского капитализма и его связи с «дротарским» ремеслом представляется существенной натяжкой.
Очевидно, что вовсе не учитываются российские работы, особенно по истории общества Л. Штура, которые базируются на неизвестных ранее архивных материалах. Применительно к современным словацким исследованиям стоит также сказать, что основная роль в активизации деятельности общества Л. Штура принадлежит не личному врачу Л.Н. Толстого Душану Петровичу Маковицкому (как ошибочно заявляется), а его племяннику Душану Владимировичу Маковицкому, сыну известного словацкого банкира.
