них тоже вез с собой продовольствие. Поезд пришел в Москву вечером. Носильщики вынесли наши вещи из вагонов. Невозможно было скрыть, что это продовольствие. Носильщики, осмотрев наш багаж, заявили, что при выходе с вокзала стоит продовольственный кордон[335], который не позволит нам вынести из здания вокзала наше продовольствие. Я вопросительно взглянул на ленинскую гвардию – латышей коммунистов.
– Ничего, пройдем, – сказал мне старший и отдал какое-то распоряжение своим товарищам.
При выходе с вокзала нас остановили с ног до головы вооруженные люди.
– Что в мешках? Мука? Развязывай, – скомандовал один из них.
– Не видишь, что ли, товарищ, кто идет, – строго сказал старший латыш.
Он говорил по-русски довольно хорошо.
– Это нам все едино, кто идет. Никому не дозволяется привозить в Москву продовольствие, – ответил продовольственный контролер и попытался загородить дорогу латышам.
– Ты что, не видишь, что свои, – еще решительнее сказал латыш, отодвигая его с дороги. Другие латыши скинули карабины с плеч.
Нас пропустили без задержки. Почем они знали, что это была ленинская латышская гвардия[336]. Надо думать, что пропустили бы всякого, кто действовал бы также решительно.
Продовольствия в Курске было вдоволь. В Москву мы возвращались нагруженные крупой, мукой, ветчиной. Каждый вез по несколько пудов.
Но ведь Курский вокзал, как и весь город, оцеплен продовольственными отрядами. Как же нам вынести наше добро? В поезде только об этом и разговоры. Обсуждается вопрос, где получить разрешения. Мануильский заявляет, что это его не касается, и он помочь не может. О наших тревогах узнают латыши.
«Не беспокойтесь, какие там еще для нас разрешения, мы революцию устраивали, все обойдется благополучно», – заявляют они. На вокзале латыши окружат нас и наших носильщиков, и мы так двигаемся точно арестованные. При выходе русский солдат продовольственного отряда нас останавливает: «Стой, осмотр».
«Я тебе покажу осмотр», – отталкивает его старший латыш, винтовка в руке.
Крики. Вызывают старших. Латыши держат себя как господа. Жалуйтесь в Кремль. Продовольственники машут рукой.
В семье Струве очень оценили продовольствие, которое я доставил им благодаря коммунистам латышам.
Я, конечно, нашел достаточно объяснений для моего простодушного комиссара Бронского, зачем я вернулся в Москву. Во-первых, я находил необходимым его информировать о наших совещаниях в Курске. Во-вторых, мне необходимо было запастись кое-какой экономической документацией. Было что-то и в-третьих. Во всяком случае он остался даже доволен, что я приехал, и мой приезд, конечно, у него не вызвал никаких подозрений.
В Москве я пробыл только несколько дней. Было это в десятых числах мая. В антисоветских кругах, деятельные члены которых жили еще довольно открыто, было большое оживление. Только что окончилось совещание членов кадетской партии, на котором была подтверждена верность союзникам и нежелательность какого-то бы ни было общения с немцами. К этому времени до Москвы, вероятно, уже дошли сведения о неудаче последнего немецкого наступления во Франции и о переходе союзников в наступление[337]. И одновременно были получены сведения и из Киева, где Милюков заявил в печати, что карта союзников окончательно бита и что необходимо ориентироваться на немцев[338]. Кадеты и сочувствовавшие им в Москве умеренные политические деятели волновались. Милюков считался кадетским лидером, и надо было предпринимать что-то решительное внутри партии, чтобы не отвечать за его заявления. В Киеве некоторые кадеты даже вошли в правительство гетмана Скоропадского. Как же быть с ними, когда московские кадеты уже были в переговорах с союзными агентами.
Перед отъездом я долго сидел в маленькой комнатке, в которой жил М. М. Винавер[339]. С присущей ему юридической методичностью он излагал мне доводы, которые я должен был передать в Киеве Милюкову и другим кадетам, вовлеченным в гетманское движение[340].
Очень возможно, что от Винавера я прямо поехал на вокзал и на следующий день был в Курске. Советскую делегацию я еще там застал.
В Киеве не найти хорошего переводчика
Через несколько дней по моему возвращению в Курск советская делегация выехала в Киев для заключения мира с Украиной. Поскольку помнится, были какие-то осложнения с латышской охраной. Украинцы, кажется, не хотели ее впускать, заявляли, что они гарантируют личную безопасность, как всей делегации, так и отдельных ее членов. Но большевики настаивали, украинцы уступили, и латыши отправились с нами из Курска в Киев.
Как я уже упоминал, путь между двумя новыми государствами – РСФСР и Украиной не был разрушен. Где-то за Льговом советская делегация в отдельном поезде, состоявшем из двух вагонов, без всякого труда переехала линию, и мы оказались в другой стране. И правда, она была другая, даже странно было смотреть. Еще в Льгове у вокзала был обычный большевистский военный вид. Разболтанные солдаты, увешанные пулеметными лентами, грязь, беспорядок. А с другой стороны, вероятно, верстах в десяти от Льгова, чистенькие, прибранные станции, никаких украинцев и только несколько подтянутых, пожилых германских солдат. Так странно первый раз было видеть немецких солдат с оружием. До тех пор я встречал только немецких пленных. И так было на всех станциях до самого Киева. Везде чисто и прибрано. Публика на станциях обыкновенная, какая бывала в мирное время на станциях российских железных дорог. Чем ближе к Киеву, тем на станциях было больше немецких солдат. Видимо, часть из них были отпускные с мешками (малороссийское сало и хлеб). Ехали домой.
В Киеве при выходе с вокзала сразу почувствовалось, что город не во власти большевиков. Для этого не надо было искать немецких солдат или украинские формы, а только посмотреть на лица в толпе. Уже тогда в городах, которыми владели большевики, у людей было особое выражение лица.
Немецких военных на улицах было довольно много, хотя нельзя было сказать, что город ими переполнен. Гайдамаки тоже мелькали повсюду. Вот уж поистине:
«Гайдамаки ще не сдались,
Deutschland, Deutschland uber alles»[341].
Не помню, когда мы приехали в Киев, но может быть в первый же вечер уже были на городской станции. Раковский приготовился встречать представителя Министерства иностранных дел, но шли часы, а к нам никто не являлся. Раковский злился, но что же поделаешь, когда его не хотят встречать. Однако он упорно ждал два дня, а потом бесславно перевез нас в гостиницу…
Советской делегации был отведен весь верхний этаж гостиницы «Марсель»[342] совсем рядом с Крещатиком. На площадке нашего этажа расположилась наша латышская охрана. Латыши внимательно следили за приходящими в наш пятый этаж,
