и наладить пути для их отправки на юго-восток.
Ген. Алексеев всегда отказывался от каких бы то ни было сношений с немцами, хотя немцы очень хотели установить отношения с Добровольческой армией. Официальных сношений с гетманским правительством у Алексеева тоже не было. Но так как вся армия гетмана состояла из русских офицеров, то очень возможно, что были какие-то личные сношения отдельных генералов или более младших офицеров. Во всяком случае, хотя никакого согласия по поводу нейтралитета и не было заключено, фактически ни немцы, ни гетманцы не тревожили добровольцев.
Что касается тайной задачи, возложенной на прибывшего в Киев офицера из Добровольческой армии, то ее выполнение, вероятно, ему удалось, потому что из Киева и других городов, находившихся под гетманской властью, русские офицеры потянулись к Алексееву. Отъезды происходили довольно открыто, хотя официально они были запрещены.
Газеты всех направлений (конечно, за исключением коммунистических) выходили в Киеве. Ничего не могу сказать о газетах по-украински. Думаю, что у них было очень мало читателей. А русские газеты расхватывались. Вероятно, существовала какая-нибудь немецкая и гетманская цензура, но, в общем, газетам была оставлена большая свобода. Они открыто обсуждали русский вопрос и публично говорили о необходимости борьбы против большевиков. А не публично, хотя и не очень секретно, замышляли и устраивали разные организации для борьбы с советской властью. Не могу сказать, как много они сделали. Когда я недели через три уезжал в Москву, то вез от них поручения разным лицам – но об этом дальше.
Гетманские министерства были переполнены петроградскими чиновниками – без них невозможно было обойтись. С языком происходила полная неразбериха. Многие члены гетманского правительства не говорили по-украински. Заседания совета министров, вероятно, происходили по-русски, уже по одному тому, что сам гетман Скоропадский был слаб в государственном языке. В одних министерствах и канцеляриях разрешалось вести делопроизводство по-русски, в других требовали украинского языка. Приходилось держать переводчиков. Их нелегко было находить, так как многие знали крестьянское малороссийское наречие, но мало кто знал книжный язык. Да, вероятно, и терминов для правительственных бумаг еще не выдумали[346].
Наши эксперты, конечно, нашли много приятелей, знакомых и старых сослуживцев по петербургским канцеляриям. На них насели – как это вы служите большевикам. Они быстро заразились общей атмосферой активной ненависти ко всему советскому. Но все же, насколько помню, никто из них с делегацией не порвал. Однако по инициативе кого-то из них в отдельном кабинете большого ресторана состоялось полутайное совещание всех экспертов.
Были ли на нем все эксперты – не помню. Генералы были. Произносили противобольшевистские слова, говорили о необходимости защищать интересы России. Но все это были люди совершенно неопытные в общественных и политических делах. Кроме того, у многих в Москве остались семьи. Поэтому ни на что решительное они не пошли. А несомненно, что их коллективный выход из делегации и опубликование соответственного заявления был бы не только вообще полезен, но мог бы произвести известное впечатление на немцев и укрепить то течение, которое стояло за активную борьбу с большевиками.
Ген. Одинцов разглагольствовал тоже очень откровенно и все время повторял, что в Киеве он понял, что советская власть не способна защищать интересы России. Кажется невероятным, что этот неглупый человек не понимал этого раньше. Но он, по-видимому, взвешивал и решал, не пора ли ему переходить к украинцам. В конце концов, он остался верным слугой советской власти.
Я утверждаю, что, несмотря на эту довольно невинную «фронду», никто из экспертов не был связан с контрреволюционными организациями.
По иронии судьбы об этом совещании Раковский расспрашивал меня. Значит, кто-то из экспертов ему о нем сообщил. Но для меня сразу же стало очевидным, что обо мне ничего опасного и вредного не было сообщено. Да и нечего было сообщать. Я на совещании помалкивал или отделывался ничего незначащими репликами. Раковскому я, смеясь, сказал, что шел на хороший ужин, а попал на разговоры.
Это Раковский назвал это совещание «фрондой»[347]. Он так и начал:
– Какую это фронду затеяли эксперты.
Я высмеял эти разговоры, и Раковский на них не обратил внимания. Он был слишком занят подготовкой к конференции, а возможно, что и другим, о чем ниже.
Из советской истории эта советско-гетманская мирная конференция или, как она тогда называлась, комиссия – изъята[348]. В последнем издании Советской энциклопедии о ней совершенно не упоминается, хотя события на Украине летом 1918 года рассказываются очень подробно[349]. Но в то время большевики очень серьезно относились к этим переговорам, и тянулись они чуть ли не до самого падения гетманского режима, т. е. не меньше пяти месяцев[350]. Во главе украинской делегации стоял П. С. Шелухин[351] (автор ошибся в инициалах. – Примеч. ред.).
Заседания происходили в здании Педагогического музея. У меня сохранилась следующая отрывочная запись об этих заседаниях этой комиссии, сделанная уже в Лондоне через год, т. е. в июне 1919 года. Привожу ее:
«Комната была переполнена штатскими и военными чиновниками “двух воюющих держав”, Украины и Советской республики. Большая половина из них сделала себе карьеру на царской службе, как и сам Шелухин. У окна с самодовольными лицами сидели два честных маклера – два германских майора. Глубоко трагическое впечатление переговоров между этими балаганными представителями фантастических держав несколько смягчалось неразберихой, происходившей из-за языков. Румын Раковский, коверкая русские слова, часто вызывал неудержимый смех у присутствующих. Он упорно называл П. С. Шелухина “Пэ. Сэ. Шелухин”.
Шелухин изъяснялся на украинской мове. Язык этот, вероятно, известен только очень немногим избранным, т. к. в течение важнейших для новой “державы” заседаний, в столице государства, в которой этот язык был объявлен государственным, пришлось переменить три раза переводчиков из-за их незнания собственного государственного языка.
На вопрос Раковского, – на каком основании немцы должны присутствовать в комиссии г. Шелухин заявил: “Це наши союзники и я больше ничего не маю заявити”. Переводчик сейчас же перевел эту “непонятную” для русского фразу: “Это наши союзники и я больше ничего не имею сообщить”[352].
После каждого заседания г. Шелухин, почтительно улыбаясь, подходил к немецким майорам и беседовал с ними – кстати сказать, на русском языке»[353].
Этот самый «Пэ. Сэ. Шелухин» был царским прокурором и в свое время очень свирепствовал на политических процессах. Революция его застала в Одессе. Он сразу заделался украинцем и еще до гетмана, от имени какого-то украинского правительства, подписал союз с Германией, «как с единственным и верным другом украинских демократов». А в 1919 году он уже был в Париже во главе какой-то украинской делегации и стучался во все французские министерства,
