академии Генерального штаба. Особенно долго спорили о Валуйках, на них претендовали и большевики, и украинцы.
Было омерзительно и скучно. Делать было абсолютно нечего, да и заседания происходили не каждый день.
Раковский время от времени отправлял курьеров в Москву. С одним из таких курьеров я отправил по просьбе Шульгина офицера связи с белыми. К счастью, у него были фальшивые документы из штаба Красной армии. Я сказал Одинцову, что это разведчик Красной армии, присланный из Москвы, и, что даже курьер не должен знать, кто он такой. Одинцов сам говорил о нем с Раковским.
До границы мой приятель ехал в отдельном вагоне, а затем в отдельном поезде. Потом, уже в Москве, он рассказывал мне, что курьер был всю дорогу пьян и фактически всем распоряжался он.
Я вспоминаю об этом случае, потому что он был не единственным. Какие тогда были возможности? Чека еще не оплела всю Россию своей сетью и действовала ощупью, работать было не только возможно, но даже не очень трудно. Чекисты были заняты главным образом ловлей невинных людей, а лица, стремившиеся работать против большевиков, разъезжали в комиссарских вагонах, сидели на видных местах в комиссариатах и в крупных штабах. Однако не сумели сделать того, что хотели. Чего-то не хватало. Не доставало центрального штаба действия. Было слишком много мудрствований и обсуждений. Все примеряли и прикидывали, а когда собирались резать, то наступал какой-то паралич рук.
Как-то утром несколько человек пили чай в номере машинисток. Тут же находилась одна посетительница, приятельница одной из машинисток. Она говорила о том, что обрела душевное спокойствие после того как стала теософкой[358].
– Теперь, знаете, я совершенно не боюсь смерти, ну, совершенно. Для меня нет различия между смертью и жизнью. Смерть это…
Она не успела договорить, как раздался страшный взрыв. Дверь сорвало с петель, и она упала внутрь комнаты, по счастью, никого не задев. Стекла в окнах разбились вдребезги.
Все повскакали с мест и бросились в коридор. Впереди всех летела дева, которая «совершенно не боялась смерти».
В коридоре перепуганные латыши кричали:
– Это взрывают нашу делегацию. Кто-то внизу бросил бомбу.
Такое нелепое предположение привело в окончательное замешательство всех, кто был в нашем этаже. Все выскочили из своих номеров в коридор. Сталин хмурился, осматриваясь по сторонам.
– Надо выяснить, в чем дело, – крикнул Мануильский, но, по-видимому, тоже не решался спуститься вниз. Раковский первый отважился на это. Он осторожно подошел к лестнице и, прислушиваясь, начал сходить вниз.
И вдруг за ним бросились все. Латыши бежали впереди. Многие были еще не одеты. И в этой толпе охваченных паникой людей был один совершенно голый человек. Он неуклюже прикрывал себя маленьким полотенцем.
Спустившись в вестибюль гостиницы, все поняли, что никаких бомб там никто не бросал. Но где-то, как казалось, совсем близко, все еще раздавались взрывы, и потому публика не решалась выходить на улицу.
Самый комичный вид был у голого человека. Стоя в углу вестибюля, он беспомощно держал перед собой узенькое полотенце и, переступая с ноги на ногу, все время повторял:
– Господи, что же теперь с нами будет? Господи, что же теперь с нами будет?
Это был представитель советского телеграфного агентства, прикомандированный к делегации. Он брал ванну и выскочил из нее в чем мать родила.
Перед тем как этот отвратительный тип вспомнил Бога, он постоянно богохульствовал и всегда разглагольствовал о своих коммунистических убеждениях.
Наконец мы вышли на улицу. Она была заполнена испуганными людьми. Никто не понимал, что происходит. Окон в витринах не осталось. Стекла превратились в порошок.
Мы вышли на улицу, уже переполненную повыскакивавшими из домов жителями. Рвались пороховые склады. Сила взрывов была так велика, что на Крещатике, находившемся от складов, по крайнем мере, в шести верстах, было выбито много окон и магазинных витрин.
Лица, находившиеся между складами и городом, впоследствии мне рассказывали, как они видели звуковую волну, бежавшую от места взрывов и причинявшую на своем пути разрушения. Как только она прикасалась к стеклам, то они со звоном рассыпались. На вид она была похожа на быстро двигающееся облако.
В Киеве тогда говорили, что взрыв был устроен большевиками. Отрицать этого не берусь, но после взрыва я внимательно наблюдал за Раковским и Мануильским. Они ужасно ругали за взрыв левых эсеров, и не на публике, а у себя в номерах.
Оказалось, левые эсеры взорвали пороховые склады в предместьях Киева[359], но взрывы были настолько сильны, что никто не сомневался, что взрывы происходят совсем близко.
Сталин и Бухарин. Маскарадный поезд
Левые эсеры в то время еще сотрудничали с большевиками. Несомненно, и они приходили к нам в гостиницу «Марсель» и совещались со Сталиным и «важными товарищами, прибывшими из Москвы».
Не шли ли нити взрыва пороховых складов к нам в гостиницу?
Как я упомянул в предыдущей главе, среди этих «важных товарищей, приехавших из Москвы», самым важным, конечно, был Бухарин. Я даже не помню, кто были другие.
Автор «Азбуки коммунизма» Николай Бухарин[360] был коренным москвичом, сыном директора ремесленного училища. Это был небольшой человек с маленькой рыжевато-русой бородкой. На его остреньком лице обычно была улыбка, не то хитрая, не то презрительная.
Я помню, как оживился Сталин, когда в коридоре нашего этажа появился Бухарин. Сталин жал ему руку, трепал по плечу, шутил (что было для него совсем неожиданным) и даже как-то притоптывал ногой.
Бухарин принимал это как должное. Для него Сталин тогда не был «старшим товарищем».
Кто мог тогда сказать, что через двадцать лет Сталин пришьет Бухарину контрреволюцию и прикажет его расстрелять не то как «агента имперьялистов», не то как «троцкистского изверга».
Сразу заговорили о Москве. Бухарин был в приподнятом настроении и заявил, что в Москве все идет очень хорошо.
– Все наше будет, товарищи, – сказал он, оглядывая всех присутствовавших.
– Это хорошо, очэнь хорошо, – сказал, улыбаясь, Сталин (что с ним бывало очень редко) и, взяв Бухарина под руку, увел его к себе в номер.
Потом они вместе и принимали боязливо оглядывавшихся лиц, поднимавшихся в наш этаж.
Они, конечно, вели какую-то подрывную работу. Раковский хорошо знал об этом и, вероятно, придавал этой работе не меньшее значение, чем переговорам с Шелухиным. Но держал он себя не как заговорщик, а под дипломата, и все время, что я их наблюдал в Киеве, при нас подчеркивал, что он первое лицо в делегации.
Недели три спустя
