после того как мы приехали в Киев, он как-то мне заявил, что в Москву должна отправиться немецкая торговая делегация для переговоров с комиссариатом торговли и промышленности относительно организации товарообмена. Казалось бы, что немецкая торговая делегация должна заботиться о товарообмене между Германией и РСФСР. Однако немцы также собирались налаживать товарообмен между Советской республикой и Украиной. В обмен на южнорусский сахар они хотели получить из московского промышленного района разные товары, находившиеся на складах больших фабрик, и в первую очередь хлопок. Сообщая мне об этой делегации, Раковский не заикнулся, что было бы естественнее заниматься этим делом не немцам, а самим украинцам.
После этого разговора с Раковским я сейчас же снесся с киевскими друзьями, и мы решили, что мне следует съездить в Москву для осведомления наших о том, что делается в Киеве, на Украине, и сообщить все, что известно о Добровольческой армии.
Я сказал Раковскому, что мне хорошо было бы отправиться в Москву с немцами. Во-первых, мне надо сделать доклад моему комиссару о ходе переговоров и об экономическом положении на Украине, а, во-вторых, так как немцы едут для переговоров с моим комиссариатом, то лучше их сопровождать от самого Киева.
Меня встретил на улице Лурье, тот самый, который присутствовал в качестве представителя промышленников на совещаниях в «Метрополе» в Москве. Он пригласил меня к одному известному сахарозаводчику, еврею. Этот сахарозаводчик был в отношениях с какими-то немцами, по-видимому, представителями интендантского управления. Он убедил их съездить в Москву для организации товарообмена с Украиной. Украинский сахар на московскую мануфактуру, и просил меня свести этих немцев с соответствующими советскими властями в Москве.
Я рассказал об этом Раковскому, которому понравился план, и он предложил мне отправиться в Москву и познакомить немцев с Бронским[361].
– Может быть, вы и правы, – согласился Раковский, – Ваш проект торгового договора у меня в портфеле. Сейчас для вас здесь нет никакого срочного дела.
И потом, подумав, он добавил:
– К тому же у тов. Бухарина, может быть, будет важное поручение к тов. Ленину.
К этому времени украинцы уже заключили с большевиками соглашение относительно свободного выезда из РСФСР лиц «украинского происхождения». Происхождение устанавливалось не только по языку или другим «национальным» признакам (ведь немцы утверждают, что есть антропологическое различие между украинцами и москалями), а также и по имуществу или даже службе на территории Украины. Это дало возможность многим удобно выехать из Москвы и других подсоветских городов. Само собой разумеется, это соглашение предполагало взаимность. Но не знаю, нашлись ли желающие ею воспользоваться. Из Киева в Москву по особым разрешениям и в особом украинском поезде ехали только «украинцы» за своими родственниками. В числе таких «украинцев» было немало коренных петроградцев и москвичей.
Через несколько дней Раковский известил меня, что в ближайшие дни из Киева в Москву отправляется первый поезд за украинскими оптантами[362]. С ним выедет и немецкая делегация. Мне поручается не только сопровождать эту делегацию, но также на советской территории улаживать всякие конфликты, которые могут возникнуть между пассажирами украинского поезда и местными советскими властями, железнодорожными и всякими другими.
– Вы понимаете, для хода переговоров здесь очень важно, чтобы не вышло никаких недоразумений в пути. Это, товарищ, не такое легкое поручение, так как некоторые горячие товарищи могут причинить неприятности украинцам. Но я уверен, если понадобится, вы сумеете все уладить, – сказал мне Раковский.
Мое положение оставалось непоколебимым.
Бухарин мне давал поручение в присутствии Сталина, который все время молчал, внимательно слушал и только одобрительно покачивал головой. Это одобрение относилось не только к самой сути поручения, но и к тому, как Бухарин мне его передавал. Сталин почти любовался Бухариным.
Само поручение было очень простое. Оно было лично к Ленину, и Бухарин не хотел излагать его на бумаге. Я должен был устно изложить его Ленину. Кроме доклада об общей обстановке, я должен был еще передать Ленину, что делается все возможное для поддержания революционного движения на Украине. Бухарин считал, что всеобщий беспорядок больше всего способствует созданию атмосферы, в которой легко вести революционную работу. Разные есть способы создавать этот беспорядок.
– Прежде всего, мы должны наводнить всю Украину фальшивыми украинскими деньгами. Это создаст все предпосылки для общей заварухи, – пояснил мне Бухарин.
– Панимаешь, товарищ, предпосылки, – поддакнул Сталин и даже поднял палец кверху.
Бухарин взглянул на него, улыбнулся своей презрительной улыбкой и продолжал:
– Пожалуйста, спросите у Ильича, может ли он технически нас обеспечить большим количеством поддельных украинских билетов. Можно ли их быстро отпечатать в Москве или Питере без особой огласки и достаточно хорошо, так чтобы здесь их принимали за настоящие.
– Точно передайте все это Ильичу, Бухарин знает, что говорит, – подтвердил Сталин.
В тот же вечер я сообщил об этом секретном поручении моим друзьям, и они сказали, что передадут украинцам.
Я был, вероятно, единственным в своем роде курьером. С одной стороны, совершенно уголовное поручение главного коммунистического пропагандиста в центральный штаб мировой революции, а с другой…
Среди разных поручений к друзьям на словах, я вез и поручение в письменной форме. Оно было к Патриарху Тихону, но, конечно, не я лично должен был его передать. Мне вручили несколько скатанных в тоненькие трубки бумажек.
– Если увидите, что дело плохо, глотайте, но ни в коем случае не отдавайте, – сказал мне на всю Россию известный политический деятель.
Я улыбнулся. Я был уверен, что плохо не может быть. А если бы меня по дороге каким-то образом разоблачили, то и в желудке у меня нашли бы эти бумажки.
У нас было два или три вагона. Почти пустые. Наполненными они должны были возвращаться из Москвы. Я думаю, что мы ехали специальным поездом. Кроме членов немецкой торговой делегации в поезде ехали еще какие-то «украинцы» за своими родственниками в Москве и вообще русские люди, которым удалось втереть очки большевикам и получить пропуск.
Сам я, пользуясь своим положением начальства, хотя и не оформленным никакими особыми мандатами, взял к себе в купе моего старого петербургского приятеля, еврея, которому надо было съездить к семье, но почему-то он не просил от большевиков специального пропуска. Контрреволюцией он не занимался, ехал по своим делам, но большевиков сильно не любил. Меня он особенно не расспрашивал о моей авантюре. Но и без расспросов все хорошо понимал. Я же в нем был совершенно уверен.
Почти сразу после отхода поезда к нам в купе явился молодой человек, скорее похожий на мальчика. Лицо его подергивалось, и весь он ходил ходуном.
