доказывая свою левизну и нападая на того же В. В. Шульгина, который, как выше было сказано, до конца оставался верным союзникам.
Шелухин держал себя в комиссии твердо и уверено. Он вел заседания. Для него, старого царского чиновника, кругом все было привычно – русские офицеры (в украинской форме), русские чиновники, сидевшие друг против друга.
Гораздо сложнее и труднее было Раковскому. Для него, наоборот, все кругом было чуждо, лица, разговоры, публика, украинский и отчасти русский язык. Он совершенно не знал людей. С русскими чиновниками познакомился только в Курске. Когда после какого-нибудь его смешного оборота в зале поднимался смех, то он дико оглядывался и не мог понять, почему и чему смеются. Он останавливался, точно ожидая откуда-то помощи. На нем лежала вся тяжесть ведения прений – это были настоящие публичные прения, Мануильский только изредка вставлял свои замечания. Сталин же все время молчал[354]. На тех нескольких заседаниях, на которых я присутствовал, я ни разу не слышал, чтобы Сталин говорил. Экспертам на заседаниях говорить не полагалось.
На первом же заседании советская делегация получила по носу. Это было правильно рассчитано и напомнило делегации, что она не у себя дома. Шелухин попросил Раковского предъявить ему верительные грамоты (Раковский этого не просил у Шелухина). Он долго их рассматривал и наконец, заявил, что они выданы неправомочными лицами. Раковский даже растерялся. Этого он никак не ожидал[355]. Шелухин потребовал, чтобы грамоты были подписаны главой государства, а не главой правительства, т. е. не Лениным, а Свердловым[356]. Пришлось посылать гонца в Москву, на что ушло около недели[357].
Я абсолютно не помню хода переговоров. Во всяком случае, ничего декларативного и интересного при мне не было. Путались в протоколе и способах их ведения. Каждая сторона все время придиралась к словам, и сразу стало ясным, что комиссия затянется на долгое время.
Но помимо мирных переговоров с украинцами у советских делегатов были другие заботы, к ним все время приходили какие-то люди.
Вероятно, латышам были даны относительно них особые инструкции, так как они подчеркнуто предупредительно к ним относились и сейчас же направляли, к кому следовало.
Я пробыл в Киеве, вероятно, около трех недель и видел, что число этих лиц, приходивших в наш этаж, все время увеличивалось.
Потом из Москвы приехали, как мне объяснил Раковский, «товарищи с важными поручениями». Самым важным был Бухарин. Фамилий остальных не помню, но они все были ему подчинены. Было совершенно ясно, что члены советской мирной делегации ведут подпольную революционную работу. Как и что они делали, мне не удалось по-настоящему выяснить. В этой своей работе они были исключительно конспиративны. Куда легче и проще было узнавать об их «дипломатической работе».
Как-то раз одна из моих машинисток приходит ко мне и рассказывает, что Раковский ей только что диктовал письмо к Ленину. Чтобы быть более точной в передаче мне содержания этого письма, она вытаскивает из своей сумочки бумажку и начинает читать мне черновую копию письма.
Это было общая оценка положения в Киеве и на Украине. Раковский писал, что украинское гетманское правительство не имеет никаких корней в наряде и держится только немецкими штыками. Он подробно сообщал о недовольстве среди крестьян и указывал, что почва очень благоприятная для организации подпольной революционной работы. По его мнению, надо быть готовым даже к вооруженному восстанию.
Машинистка эта всегда повторяла, что она марксистка и искренне поддерживает советскую власть. Но она очень ценила, что я ее взял в Киев, считала меня своим прямым начальником – что так и было – и точно исполняла все, что я ее просил.
Я еще в Москве предупредил машинисток, что мне необходимо знать все, что они пишут. Мое объяснение было очень простое – я должен держать моего комиссара Бронского в курсе всего происходящего.
У меня были прекрасные отношения с моими машинистками, какие могут быть между начальством и подчиненными. Я с ними совершенно не откровенничал. По утрам они поили меня чаем в своем номере, и потом в течение дня я с ними виделся только по служебным делам. В город я никогда с ними не ходил. Само собой разумеется, ни одна из них ни разу не задала мне какого-нибудь вопроса, который мог бы меня поставить в трудное положение. Я не знаю, что они думали обо мне.
– Что это за записка, по которой вы читаете? – спросил я машинистку.
– А это я записывала то, что диктовал тов. Раковский. Он делал большие паузы, ходил по комнате, вероятно, обдумывал, а я в это время на клочке бумажки записывала, чтобы не забыть.
Я сделал вид, что все это меня мало интересует, и отпустил ее. Буквально через десять минут Раковский вызвал меня к себе.
Он жил в большом номере с женой, которая приехала к нему из Москвы. На вид это была тихая женщина непонятной национальности, но не русская.
Я не успел подойти к нему, как он задал мне вопрос:
– Кто эта машинистка, которой я только что диктовал письмо? Вы ее хорошо знаете?
– Она машинистка из нашего комиссариата. Хорошая работница. Больше о ней ничего не могу сказать, – постарался я ответить безразличным тоном.
– Дурочка, дурочка, неосторожная, что ты наделала, – пронеслось у меня в голове.
– А почему вы, Христиан Георгиевич, ею интересуетесь? – спросил я, садясь.
– Можете себе представить, она записывала на бумажку то, что я ей диктовал. Зачем это? Для кого? – волнуясь, сказал Раковский.
– Для меня, – хотелось ответить ему. Но я сказал с притворным удивлением:
– Не может быть. Зачем ей это было делать. – И потом, выждав момент, добавил:
– Но почему вы думаете, что она записывала именно то, что вы диктовали, мало ли что она могла писать на записке.
– Нет, я уверен, что она записывала именно то, что я диктовал. Я сам это видел. Я подошел к ней сзади и без труда разобрал, что у нее было написано на бумажке.
Я, конечно, сделал возмущенный вид и обещал Раковскому никогда больше не посылать к нему эту машинистку для его частной переписки.
Самое поразительное, что он не потребовал, чтобы я отослал ее в Москву. Она продолжала работать в делегации.
В те времена некоторые большевики еще были очень доверчивы.
Когда пришли из Москвы Раковскому полномочия, заседания конференции возобновились. Сперва было заключено перемирие, и генерал П. П. Сытин отправил соответствующую инструкцию своим войскам, а затем приступили к установлению границ.
Выступали главным образом военные эксперты – офицеры одной и той же же
