Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Перед отправлением этапа Ясинский <…> сообщил мне, что в московских казармах, куда нас, свеаборжцев, поместят на первое время, существуют такие порядки: администрация казарм устраивает перекличку всех людей, ночующих в казарме, два раза в сутки – утром в шесть часов и поздно вечером. По его словам, я буду иметь возможность тотчас после вечерней переклички, пока не запрут ворота, выйти из казарм и ночевать у своих друзей; но во избежание скандала в шесть часов утра я уже должен быть на перекличке в казармах. Майор поручил ротному фельдфебелю проводить этап в город и там доложить коменданту, что в составе этапа я отправлен в Петербург.

Этап был небольшой, в нем всего было два солдата, возвращавшиеся из арестантской роты в свои полки, один из них еврей. В качестве конвойного к нам был приставлен ефрейтор со штыком у пояса. В Гельсингфорсе моих товарищей отправили на гауптвахту, а меня отвели в канцелярию коменданта.

Вскоре пришел плац-адъютант и сказал мне, что комендант распорядился поместить меня на ночь в канцелярию, извиняясь, что лучшего помещения у него нет и что мне устроят постель на одном из письменных столов. Вскоре принесли матрац, подушки, чистые простыни и одеяло; ложе получилось необычно высоким. Но после арестантских пар провести ночь на чистых простынях было очень приятно.

Пока носили эти вещи и устраивали постель, мы разговорились с плац-адъютантом. Оказалось, что он раньше служил в Омске и женился там на швейцарке, которая была гувернанткой у одного из омских генералов. Плац-адъютант жаловался, что в Гельсингфорсе служить несравненно труднее, чем в Омске. Штаб генерал-губернатора графа Адлерберга живет очень широко и подымает расходы гельсингфорских офицеров, так что жалованья на перчатки для балов и тому подобную обстановку не хватает; приходится тянуть из бюджета имений. Между тем жизнь в Финляндии проста, и финляндские помещики живут далеко скромнее русских.

– Графиня Ребиндер, – рассказывал он, – не стесняется сама продавать произведения своего огорода; она приезжает в город в телеге, нагруженной капустой, морковью и пр., и сама продает овощи. Только штаб русских войск заставляет офицеров жить не по средствам и налагает лишние расходы на их имения.

После ухода плац-адъютанта я взгромоздился на приготовленное высокое ложе. За глухой стеной был слышен оживленный разговор и звон посуды. Не успел я заснуть, как в комнату вошел человек с подносом с горячим чаем и хлебом, посланным мне любезным комендантом.

На другой день наш этап был отведен на вокзал железной дороги. Сюда же приехал и плац-адъютант, чтобы выбрать нам удобное помещение в вагоне. Расставаясь с ним, я пожал ему руку. Это было последнее прости Свеаборгу.

Перекличка

В Петербург мы приехали, когда на вокзале горели электрические лампочки. Мы вошли в зал третьего класса. Один из моих товарищей заметил, что в шагах тридцати от нас стоят три господина и пристально смотрят на нас, стоящих с котомками за плечами. Мне показалось, что одно лицо знакомое.

Вскоре я расслышал фразу: «Мне кажется, это он, только у него была копна на голове, впрочем, по тюремному положению, волосы должны быть острижены». Я тоже стал пристально смотреть в их сторону. Господин с знакомым лицом двинулся ко мне, я тоже стал подаваться навстречу, и, наконец, я узнал в нем сибирского поэта – Омулевского[187]. Двое других были: литератор Засодимский[188] и Битмид, приказчик из книжного магазина Надеина[189]. Я им сказал, что, может быть, буду иметь возможность сегодня же вечером отлучиться из московских казарм в город. Омулевский дал свой адрес, и мы расстались.

С вокзала до московских казарм мы шли пешком и сильно запоздали; перекличка кончилась, и ворота на Московскую улицу были запертыми. Товарищи мои сказали, что мои расчеты провести вечер в обществе друзей рухнули.

Московские казармы представляют длинное двухэтажное, каменное здание, протянувшееся вдоль Московской улицы; нижний этаж был пустой – это бесконечно тянувшийся направо и налево сарай; нигде не видно было нар; в потолке виднелось квадратное отверстие, к которому вела крутая деревянная лестница.

Мои товарищи, озабоченные вопросом, где найти место спать, стали подниматься по лестнице, и я пошел за ними в верхний этаж. Там представилась такая картина: тот же бесконечный сарай, пол которого был сплошь устлан телами спящих солдат; тела эти начинались от самого квадратного отверстия и лежали так же тесно, как камни на уличной мостовой. Чтобы двинуться в глубь сарая, надо сначала было вглядеться в эту живую мостовую, усмотреть свободный участок пола, чтобы поставить ногу, шагнуть и вновь искать другой такой же участок. Все видимое пространство было занято спящими солдатами, и не было никакой надежды найти свободное место, так что нам пришлось снова спуститься вниз. Решили ночевать в нижнем этаже на голом полу. Но тут было так неуютно, что у моих товарищей не хватало духу сразу расположиться на ночлег, они сложили свои котомки на пол и стояли около них, как бесприютные сироты. Я стоял среди них, удрученный разбитой надеждой провести вечер с друзьями. Подошедший к нам ефрейтор сказал, что он может вывести меня, но только через другие ворота на Фонтанку. И мы пошли, но в воротах часовой преградил своим ружьем дорогу и не хотел выпустить меня. Но тогда ефрейтор сказал про меня, что это замешкавшийся в казармах штатский. Увидевши на мне штатское платье, часовой убрал ружье, и я свободно вышел на двор флигель-адъютантского дома, а потом на Фонтанку. Здесь я взял извозчика и велел ему ехать по данному мне Омулевским адресу.

Омулевский жил тогда в квартире Третьяковой. Три друга – Омулевский, Засодимский и Битмид – с вокзала приехали в квартиру г-жи Третьяковой и ждали меня, сидя за чайным столом. К этому обществу присоединились еще две дочери хозяйки, слушательницы педагогических курсов, и еще одна курсистка, их приятельница.

Общество заставило меня рассказать о Свеаборге, об условиях моей жизни в тюрьме и моих работах, о среде, меня окружавшей, и проч. Они порешили не спать всю ночь до утра, когда я должен отправиться на перекличку в московские казармы. Вплоть до утра я все рассказывал, как я бил щебенку, как запрягался в таратайку, вместо лошади, поливал капусту и т. д., как раз попал в компанию «собачников», которые бьют собак, но, к счастью, только прогулялся по крепости с палкой в руке. <…>

После этого я каждый день уходил из казармы, являясь туда только два раза: на утреннюю и вечернюю перекличку. Одну ночь я ночевал в квартире