class="p1">Третий субъект производил впечатление диссонанса между французским языком, на котором он превосходно говорил, и фамилией Навозов, которую он носил.
С этой же компанией вместе помещался совсем молодой человек – юноша, лет пятнадцати, которого тоже взяли, как беспаспортного, как проживавшего в Петербурге без определенных занятий, и теперь отправляли к матери в Симферополь. Он весело и беззаботно переносил свою участь. По нескольку раз в день можно было его видеть с чайником в каждой руке, бегущего по коридору в кухню за кипятком и напевающего «тру-ля-ля, тру-ля-ля».
Совершенную противоположность этому несовершеннолетнему южанину представлял пожилой брюнет, на лице которого был написан вечный страх, как бы его дворянскому достоинству не было нанесено оскорбление. Он возмущался уравнительными порядками, заведенными в тюрьме. Не имея средств уехать из Петербурга в свою провинцию, он обратился к петербургскому начальству с просьбой дать ему прогоны на дорогу, но ему отказали в этом, а предложили отправиться по этапу, на что он и согласился; но при поверке арестантов он не хотел становиться в их ряды и постоянно воевал за свое дворянское достоинство.
В момент моего прохода через Петербург обер-полицеймейстером была предпринята усиленная чистка низших рядов столичного населения: всех лиц, не имевших определенных занятий, забирали и отправляли по этапу на родину. Каждый раз с этапом отправлялась толпа арестованных от двухсот до трехсот человек. Такая толпа, окруженная конвойными солдатами с ружьями, двигалась с Демидовского переулка к вокзалу Николаевской ж. д. Солдатам приказывалось как можно чаще оборачиваться назад и посматривать: не пытается ли кто бежать.
Нужно здесь сказать, что большинство арестантов не были преступниками; вся вина их заключалась только в том, что они не имели паспортов. Тут, в нашей компании, были даже такие молодые люди, которым и беспаспортность нельзя было поставить в вину. Отец послал из деревни своего сына в Петербург на заработки; сын проработал год, и написал отцу письмо, чтобы он выслал новый паспорт, вместо просроченного, или прислал бы денег на обратный путь в деревню, но отец не желает продлить отпуск сыну, не может собраться с деньгами и предоставляет судьбу своего сына на благоусмотрение столичной полиции, т. е. поступает так, как многие деревенские отцы, рассчитывающие, что не стоит тратить денег на дорогу сыну: казна пришлет на свой счет.
И все-таки, несмотря на то, что в нашей компании было много таких невинных людей, все мы, сплошь до одного, были скованы по рукам. Администрация, ради одной предосторожности, чтобы избавить себя от лишнего беспокойства, лишала свободы совершенно полноправных граждан. Так уважалась в России гражданская свобода.
Мы были в наручнях, которые соединяли нас попарно; трое наручней были соединены проволокой в одну связку, так что арестанты шли группами, или колоннами из шести человек. Шествие этапа взбудоражило всю улицу. Железо звенело; унтер-офицеры непрестанно кричали на солдат: «Оглядывайся назад».
На вокзале началась посадка в арестантские вагоны. Покровительство, которое мне оказывал помощник начальника тюрьмы на Демидовском переулке, продолжалось до конца; он поместил меня в вагон в одном отделении с теми дворянами, с которыми я познакомился в Демидовском переулке.
У входа в наш вагон меня встретили мои друзья: Омулевский, Битмид и живописно драпировавшийся в бурнусе своей жены Засодимский.
Был солнечный день. Я спокойно расставался со своими друзьями, полный надежд на будущее; никакая мрачная мысль не портила хорошего настроения. Но у входа в следующий вагон происходила раздирающая сцена: там садился в вагон тот купец с Ямской улицы, который занимался торговлей с Кронштадтом «темненьким» товаром. Его окружала семья – жена и дети, гимназист и гимназистка. Все они отчаянно рыдали.
Москва
В Москве нас поместили в пересыльной тюрьме, которая была перестроена из конюшен какого-то богатого барина. <…> Здесь вся толпа арестантов помещалась в одной огромной зале, которая, может быть, прежде служила манежем; народ кишел в ней, как на базаре.
Общее внимание толпы приковывал к себе смуглый кавказец, о котором говорили, что на его душе насчитывается несколько десятков убийств. Он держался в этой среде как царственная особа. Цепи его гремели, и он щеголял ими. Толпа расступалась перед ним.
Так как мне местом ссылки был назначен город Никольск, Вологодской губернии, то из Москвы меня отправили по железной дороге на Ярославль.
Был уже ноябрь месяц, надвигалась глубокая осень. Мои спутники стали мне советовать просить из казны меховое верхнее платье. В Москве еще было сносно, в Ярославле сразу погода переменилась.
Заявление о недостающих частях костюма делается арестантами во время приема партии. Арестантов вводят по одному в комнату, где за столом сидят 3–4 чиновника; они проверяют показания арестанта по статейному списку, допрашивают о его имени и фамилии, сверяют его приметы, смотрят, во что он одет, и проч. Эти чиновники третировали нас, как домашний скот, и так напрактиковались в чтении примет, записанных полицейскими писцами, что могли похвастаться умением читать физиономии.
Когда перед столом стоит арестант, чиновники держат пари: Любимовского он уезда или нет. Спрашивают арестанта. Оказывается, он, в самом деле, уроженец Любимовского уезда. Чиновник, определивший его родину, торжествует: он никогда не ошибается в этих определениях, потому что только у любимовских крестьян встречаются такие длинные и тонкие носы. Подошел и я к столу, за которым заседали знатоки носов, ушей и других статей.
Когда мой статейный список был проверен, я попросил чиновника снабдить меня полушубком. Один из них не соглашался удовлетворить мою просьбу: он ссылался на закон, по которому, будто бы, арестант, имеющий свое платье в целости, не имеет права требовать казенное платье. На мне был новенький пиджак, только что купленный в Свеаборге. Долго мне пришлось спорить с чиновником и убеждать его, что всю зиму проходить в одном пиджаке невозможно, тем более что я иду на север, где климат еще суровее.
Я пропустил рассказать, что у меня уже были пререкания с чиновниками из-за платья в Москве. Там, во время приемки, когда я подошел к чиновникам, сидевшим за столом, один из них начал настаивать, чтобы я снял с себя свой штатский костюм и переоделся в арестантское платье, надел на себя арестантский зипун, с тузом на спине. Он утверждал, что в Российской империи такой закон: арестант, высылаемый на поселение, должен до места идти в зипуне с тузом. Я уговаривал чиновников смилосердиться надо мной; я просил их представить, себе, как мне будет тяжело продолжать свой путь: я буду принужден свое штатское платье нести в узле за спиной.
По этапу
Москва и Ярославль
![Мифы и легенды. Боги и герои Древней Греции [сборник 2012, худ. А. Лебедев] - Григорий Николаевич Петников](/uploads/posts/books/383080/383080.jpg)
