Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

В Ярославле компания моих спутников значительно уменьшилась. В Вологду железная дорога только что строилась, и нам пришлось дальше идти пешком.

Первый переход из Ярославля был самый мучительный за всю дорогу. Верст 25 пришлось идти по обледенелой дороге. Колеи были заняты водой, а гребни между ними одеты льдом. Если ставить ногу на дно колеи, то придется всю дорогу брести по холодной луже; начнешь ставить на гребешок между колеями – нога скользит и скатывается в лужу; теряешь равновесие и, падая, увлекаешь за собой всю шестерку, с которой связан наручнями. Это вызывает недовольство и брань товарищей.

По бокам дороги было бы идти удобнее, но это запрещается правилами этапного движения: этап должен идти по середине дороги, и все встречные должны сворачивать.

Впрочем, и по бокам дороги было много коварных мест; конвойные солдаты, которые шли этими местами, то и дело падали, или, как они выражались, «давали леща». Арестанты спотыкались чаще, но плашмя на землю не ложились, а только висли на руках товарищей, с которыми были скованы.

Под конец перехода я так утомился, что едва передвигал ноги; меня буквально товарищи тащили на буксире, причем, конечно, до конца станции немилосердно проклинали. В хорошую погоду мы, вероятно, сделали бы этот переход вдвое более короткий срок.

В деревню пришли при огнях. В одной избе этап не мог поместиться: под ночлег арестантов было занято три крестьянских избы, но и в трех было тесно.

В той избе, в которую я попал, весь пол покрылся телами; половина легла головами к одной стене, другая – к противоположной: спали головами врозь, ногами вместе. Пространства не хватало, чтобы вытянуться; нужно было лечь скорчившись или просунуть ноги между ногами лежащего vis-à-vis. А протянуть ноги хотелось нестерпимо. От тяжелого перехода в мускулах чувствовалась сильная боль, которая долго не давала уснуть.

Следующие переходы были легче.

В городе Любимове наш этап еще более уменьшился; новое уменьшение – в следующем уездном городе Грязовце, а из Вологды в Тотьму и десяти человек не пошло.

По сравнению с тюрьмами, с которыми я познакомился в пути от Петербурга до Тотьмы, тотемская тюрьма произвела на меня совершенно новое впечатление. Пахнуло страшным захолустьем. Это как будто была вовсе не тюрьма, а какой-то семейный дом. Смотритель тюрьмы в пимах, с запущенными в них панталонами, с шеей, толсто обмотанной гарусным цветным шарфом, с местным крестьянским жаргоном, совсем не походил на чиновника; когда он обращался к нам с расспросами, на его лице играла добродушная, точно родительская, улыбка.

Заключенные, которые содержатся в остроге, растопляют печи, бегают на двор за дровами, приготовляют себе завтрак и как будто не содержатся под стражей, а просто живут на квартире. Стражи как-то не видно, и можно было подумать, что заключенные сами себя караулят. Все порядки дышали мирной, глухой провинцией.

Из Тотьмы, по дороге в Никольск, выступил до комизма маленький этап: он состоял из трех арестантов и трех солдат. В арестантский этап входили: я, еврей из Западного края, ссылавшийся за контрабанду, и мещанин, уроженец города Слободского, Вятской губернии. При еврее в город Никольск переселялась его семья: жена с маленькими детьми. Под семью давалась подвода. Еврей вошел в сделку с унтер-офицером, заведовавшим конвоем, и садился в сани вместе с женой; тогда уже установился санный путь.

Это разбивало наш этап на две части. Порядок нашего движения установился такой: два конвойных, в том числе и унтер-офицер, Слободский мещанин и я, закусив на дорогу, выходили вперед пешком, а еврей с семьей и один из конвойных солдат оставались еще в деревне и распивали чаи; потом, когда мы уже доходили до половины дороги, еврейская семья перегоняла нас, а когда мы приходили в следующую деревню – еврей уже успевал напиться чаю и ждал, когда сварится суп, приставленный его женой.

Утром, когда мы готовились выступить в поход, мы двое, я и Слободский мещанин, протягивали свои руки нашему конвойному унтер-офицеру, и он накладывал на них наручни и замыкал ключом. Потом, когда мы отойдем от деревни с полверсты, он отмыкал наручни и мы клали их за пазуху полушубка, чередуясь – сегодня я несу их у себя за пазухой, а завтра их понесет Слободский мещанин. И только подходя к следующей деревне, унтер-офицер вновь накладывал наручни. Когда во время пути навстречу нам попадался большой возок, скорее всего с богатой купчихой, но, как знать, может быть, и с военным генералом или полковником, – унтер-офицер останавливал нас, надевал наручни, а когда мы проходили мимо возка, он снова великодушно снимал их.

Слободский мещанин прошел по этапу от Архангельска до Тотьмы, имел опытность и рекомендовал мне подчиняться этим порядкам.

Дорогой он рассказал мне, как случилось, что он очутился в Архангельске. Он – уроженец города Слободского, служил в бакалейной лавке приказчиком и сильно пил. Родители и друзья принимали разные меры, чтобы избавить его от этой болезни, наставляли, наказывали и лечили, но ничто не помогло; наконец удумали послать его в Соловецкий монастырь помолиться святым Зосиме и Савватию; там ему было приказано прожить в обители круглый год и по обету поработать на монахов. Он так и сделал. Прошел до обители пешком и прожил круглый год в трудах, посте и молитве.

Нужно возвращаться домой. Отец побоялся выслать ему денег на дорогу: получив деньги, пожалуй, соблазнится и снова запьет. Он посоветовал сыну обратиться к администрации отправить его в город Слободской по этапу, и вот, таким образом, благочестивый человек обратился в путешественника с наручнями на руках.

Я сказал, что мы надевали наручни только при выходе из деревни и при вступлении в следующую. Всю средину дороги мы делали, свободно размахивая руками. Путь от Тотьмы до Никольска я сделал как самый приятный моцион.

Страна, которую пересекает дорога, носит такой характер: горизонтальная поверхность земли сплошь покрыта хвойным лесом; только на участках, вплоть примыкающих к деревням, лес вырублен и земля превращена в пашни; это единственные открытые места, выражаясь по-сибирски, «прогалины». Путник, совершающий дорогу, выйдя из деревни, должен сначала пересекать на протяжении четырех-пяти верст открытое поле, летом покрытое хлебами, а зимой занесенное снегом; пересекши его, он вступает в лес – это, по-здешнему, «волок»; волоком идет верст десять, а потом снова