Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Я прожил в доме Демиденковой два года и вспоминаю ее с благодарностью. Это была вспыльчивая женщина, но очень религиозная и добрая. В первый же день она меня спросила о положении моих финансов. Когда она узнала, что я принес с собой только 13 рублей, она сказала, что на эти деньги можно будет прожить два месяца, если я не выйду из той сметы, которую она мне составит. Сейчас же я должен написать своим друзьям в Петербург письмо с извещением, что я в Никольске; тем временем, пока эти два месяца проходят, друзья пришлют деньги. Затем она составила смету моих расходов на эти два месяца. В это время был предрождественский пост (Филипповка). Она посоветовала мне купить трески самого низкого сорта: два низших, называются «Сайва» и «Пайва»; я теперь не помню, который из них ниже.

«Так смотрите же, – говорила Елизавета Григорьевна мне, – непременно купите самого низшего. Если вы одним сортом купите выше, вы выскочите из сметы».

Затем из этой трески, по ее предположению, я буду каждый день варить уху, а по воскресеньям – жарить на постном масле. По ее же совету я купил гороховой муки, чтобы делать кисель. Предполагалось, что готовить пищу я буду сам в своей кухоньке. Выполняя ее план, я купил два горшка: большой для ухи, маленький для киселя и еще третью посудину – латку, чтобы жарить треску. Вот и весь был мой кухонный инвентарь. «Ухват, клюку – покупать не надо, – сказала она, – у меня есть лишние, и я вам дам даром». Потом она мне из своего запаса отсыпала, по «божеской» цене, ведро картофеля и ведро луку. Чай мы условились пить за одним столом. Я купил чаю и сахару в количестве, какое она указала; заваривала она чай поочередно: одну неделю мой чай, другую – свой. Когда мы садились к чаю за стол, на стол ставились две сахарницы: так был устроен, по ее предначертаниям, мой стол. Она позаботилась и о моей постели. В указанном ею магазине, по указанной ей цене, я купил тику, из которого она сшила мне сенник и сенную подушку. На простыни и одеяло моих финансов не хватило. «Будете пока покрываться своим арестантским зипуном», – сказала она.

И вот я зажил новой жизнью в Никольске.

Вставал в четыре часа утра и затоплял свою печь. Умывшись, тотчас же шел в соседнюю комнату, в которой жила Елизавета Григорьевна, где она в это время уже приготовляла чай. Убранство в этой комнате было обычное, мещанское: белые стены; в одном углу русская печь, с курятником под шестком; в другом углу кровать, с перинами под пологом; в третьем – «судки», т. е. божница; кроме того: шкаф с посудой, с тарелками, поставленными на ребро у задней стенки полки для кастрюль и другой металлической посуды.

Зимой мы пили утренний чай очень рано, до рассвета. Комнату освещала лампа, стоявшая на столе. Иногда в это время Елизавета Григорьевна выпускала кур из-под шестка, и они бродили по комнате. Я сидел спиной к курам; от наших тел на полу лежали тени. Пока эти тени были неподвижны, они не беспокоили кур, но, если кто-нибудь из нас сделает движение рукой и тень пробежит по курам, птицы приходили в хаотическое смятение: они, как сумасшедшие, взлетали на воздух и кричали. Им, вероятно, казалось, что мировой порядок нарушался, как, вероятно, птицы думают и в то время, когда бывает солнечное затмение.

Напившись чаю, я принимался варить свой обед: в большой горшок наливал воды, опускал в него треску, крошил немного картофеля и луку и ставил на огонь. Потом заваривал из гороховой муки кисель. В течение филипповок у меня обед, таким образом, состоял из двух блюд; хлеб к обеду Елизавета Григорьевна отпускала мне за плату из своего запаса.

Когда подошло рождество, Елизавета Григорьевна ввела некоторую перемену в моей кухне: она отправила меня на базар с заказом купить теленка. Все это время я слушался ее приказаний, как покорный сын; она только делала распоряжения, а на рынок ходил я сам и в точности исполнял, что мне было приказано.

Телячья туша мне недешево досталась: я должен был взвалить ее себе на загривок, чтобы принести с базара на квартиру. У меня не было ни калош, ни пимов; пришлось сходить на базар в одних летних сапогах; не было перчаток, и я держал тушу за ноги голыми руками. Рождественский мороз щипал мне руки и ноги, а туша была не легка, пришлось дорогой несколько раз отдыхать.

Сосед Варылкевич

В остальной части домика Демиденковых, куда вдавалась телом моя печь, квартировал политический ссыльный – поляк [Зигмунд] Варылкевич. Это была большая чистая комната, разделенная дощатыми перегородками на три части. Несколько лет назад эти три комнаты, по преданию, занимал Н. В. Шелгунов.

Я не замедлил познакомиться с моим соседом Варылкевичем, который показался мне любопытным во многих отношениях. Это был молодой человек, воспитанный в польском вкусе. Конечно, отчаянный польский патриот, он до мелочей знал польскую историю и историю польской литературы и сам писал статьи о польских литераторах. Он придумал воспользоваться моим соседством и начал записывать мои рассказы о Сибири. Они навели его на мысль написать для польского общества популярную книжку о моей родине. Каждый вечер я приходил к нему и излагал историю завоевания Сибири, историю ее промышленности, торговли и административного управления. Рассказывал о Пестеле, о реформе Сперанского и проч.

Варылкевич был предварительно сослан в Тотьму; там ему жилось лучше и веселее. В Тотьме было несколько польских домов, в которых он часто бывал. Каждый день его приглашали обедать в какой-нибудь знакомый дом, так что он только пил чай. Сначала у него велись деньги, привезенные из Польши, к чаю ему доставляли всякий раз печенье из кондитерской, и так как он сначала аккуратно платил, то потом ему стали верить в кредит. Затем привезенные из Польши деньги вышли, но кредит в кондитерской продолжался, и когда бывали дни, в которые его в знакомый дом к обеду не приглашали, то эти дни он питался одними печеньями. Благоразумие требовало перейти с дорогого печенья на более дешевый хлеб, но созданный вначале кредит в глазах хозяев квартиры мешал это сделать. Это был раб и жертва кредита. Когда ему пришлось оставить Тотьму, у него накопился такой большой долг в кондитерской, что для того, чтобы расплатиться, ему пришлось продать свою енотовую шубу, привезенную из Польши.

В Никольске ему пришлось туго. Когда я поселился в одном доме с