ним, он совсем не имел обедов, но продолжал поддерживать старый престиж. От Елизаветы Григорьевны не скрылось, что он сидит без обедов, и она иногда предлагала тарелку супу, но он всякий раз упорно отказывался: или скажет, что он приглашен в один знакомый дом на обед, или что он уже обедал. Каждый день, в урочный час, он надевал шубу и выходил из дома, как будто идет куда-то обедать, но обыкновенно выйдет за город, пройдется две версты и вернется обратно. Он воображал, что он удачно обманывает Елизавету Григорьевну.
В Никольске кондитерской не было, но была пекарня, которая продавала сушки. Кредита в ней у Варылкевича не было; у Елизаветы Григорьевны просить хлеба гордость не позволяла. Несмотря на его молчание, она все-таки каждый раз, подавая самовар, ставила ему на стол тарелку с белым хлебом. С этим он примирился.
Когда в Никольск приехало рекрутское присутствие, доктора присутствия освидетельствовали Варылкевича и нашли, что климат Никольского уезда гибелен для его организма и что ему необходимо переселиться в более теплый край. Варылкевич подал прошение о переводе его в Астрахань; просьба его была удовлетворена. Елизавета Григорьевна начала собирать его в дальнюю дорогу: она напекла ему хлеба, наварила и нажарила куриного мяса, настряпала пирожков и подорожников. В тот час, когда Варылкевич якобы ушел обедать, она вытащила из-под дивана, на котором он спал, его чемоданчик, раскрыла его и пришла в ужас: там были одни только лоскутья. От сорочек остались только воротники и плечи; он ходил по городу в сюртуке, надетом на голое тело. Вместо рубашки он надевал только воротнички, чтобы вводить в заблуждение городскую публику. Елизавета Григорьевна выбросила из чемодана это барахло и вместо него положила несколько смен из белья своего мужа. Потом она упросила меня пожертвовать из моих 13 рублей 1 рубль на покупку чая и сахара для Варылкевича. И все-таки, как добрая женщина ни старалась, отъезжающий Варылкевич имел очень печальный вид. Он уселся на беремя сена, положенное в маленькие пошевни, запряженные одной лошадью, и поехал, не прикрытый даже худеньким войлоком.
Смета
Муж Елизаветы Григорьевны был старый николаевский солдат. В сердце его, вместо религии, был только фронт. Долголетняя военная служба уничтожила у него всякие связи и с родным очагом и с родным деревенским миром. Муж и жена нередко устраивали сцены, которые превращались в настоящие сражения и во время которых Елизавета Григорьевна находила убежище в подполье. <…>
Воспитание навязало Елизавете Григорьевне обязанности по отношению к людям угнетенным и обездоленным. У ее мужа никаких таких обязательств не образовалось. Это был человек жесткий и способный на жестокость. Когда он мне рассказывал со всеми мелочами о том, как он, по настоянию соседей, казнил своего кота, воровавшего в чужих амбарах молоко и провизию, как он надевал на присужденного к смерти кота петлю, – мне показалось, что все это мне рассказывает огрубевший в своем ремесле палач. Однажды мне один крестьянин принес в подарок поросенка. Елизавета Григорьевна стала его выкармливать, чтобы зарезать к рождеству. Демиденков любил щекотать пальцем за ухом зажиревшего поросенка и при этом всегда спрашивал: «В какое место мы тебя будем колоть?» – и заставлял меня в это время переживать чувства людоеда.
Какие представления имела Елизавета Григорьевна об отношении к ней всевышнего, об этом дал мне понятие следующий случай. Мы сидели за чайным столом у открытого окна. К окну подошел солдат, продававший солдатский сапожный товар. Совершилась торговая сделка: солдат, получив деньги, ушел, а товар остался в руках у Демиденковых. Когда мы остались одни, Демиденков признался, что он не может надивиться, что такой добрый товар достался ему так дешево. «Должно быть, уж нужда большая приспичила продавца. Вот она, беда-то, что делает!» Елизавета Григорьевна ответила на это таким рассуждением: «Это нам бог посылает за нашу доброту. Мы вот оказываем другим людям милосердие, а бог и награждает нас за эту добродетель». <…>
В течение первых месяцев моего пребывания в Никольске я думал только об одном: как бы в точности исполнить финансовые предначертания Елизаветы Григорьевны и не выйти из сметы. Я не заводил ни нового платья, ни новой обуви, а поэтому мне и в голову не приходило заводить знакомства выше той среды, к которой принадлежала Елизавета Григорьевна. Моими знакомыми были только знакомые Демиденковых. Впрочем, круг знакомых моих хозяев был очень ограничен. К Елизавете Григорьевне ходила чай пить одна замужняя мещанка, дом которой стоял через улицу, против наших окон, да еще Демиденков дружил с лесным объездчиком, таким же отставным солдатом, как и он сам; это тоже был наш сосед. Его дом был рядом с нашим в одном с нами порядке. Особенно я часто ходил с Демиденковыми в гости к объездчику. Он угощал нас не только чаями, но иногда и баней, хотя у нас была и своя. Идем к нему, вымоемся в его просторной и очень чистой бане, а затем зайдем в его дом, напьемся чаю и побеседуем. Я жил тогда совершенно оторванно от политической жизни, не интересовался политическими газетами и ничего не читал.
Опыт отцов
Я принес с собой в Никольск выписки из томских архивов, которые мне дали возможность засесть за работу для географического общества. Я по этим данным набросал картину распространения инородцев тюркского и финского племени в Томской губернии в XVIII и начале XIX века. Все время, которое я проводил в своей кухоньке, уходило у меня на эту работу.
В обществе моих новых знакомых, вроде объездчика, я расспрашивал и записывал все, что находил интересного в рассказах о быте местных крестьян: услышу ли неслыханное раньше местное слово, или поговорку, или замечание, что в такой-то волости крестьяне отличаются длинной спиной: смотришь – сидят они за столом на свадебном пиру, по их спинам сделаешь заключение, что это люди богатырского роста, а встанут со скамейки – карлики, – все это я заносил в свою записную книжку. Таким образом, я не жил одним своим прошлым. Мой ум тоже находил новое: рассказы местных жителей заменяли мне свежие политические новости.
Маленькие знакомства завел я и в окрестных деревнях. Несколько раз в неделю я ходил за три версты в деревню Аксентьевку с туесами за молоком. Потом у меня завелся приятель в другой деревне, в 12 верстах от города. Это был знакомый Демиденкова, носивший уличное имя: «Береза». Я, по закону, не имел права отлучаться из города, но Демиденков ничего не возразил, когда «Береза» пригласил меня
![Мифы и легенды. Боги и герои Древней Греции [сборник 2012, худ. А. Лебедев] - Григорий Николаевич Петников](/uploads/posts/books/383080/383080.jpg)
