Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

обидно, а если по полтиннику, то это и совсем будет по-божески, потому что неграмотные деревенские писцы берут с них по восьми рублей за прошение. Вместе с этим предложением лесничий прислал мне с объездчиком форму для таких прошений, с пробелами для вставок индивидуального характера, в этом образчике было оформлено начало прошения и заключение, а средина была пустая. На этом месте я должен был поместить историю развития починка, по данным, сообщенным просителями.

Я выбрал из двух указанных норм меньшую, т. е. стал брать по полтиннику за прошение. Лесничий стал ко мне направлять, всех крестьян, приходивших к нему с прошениями, а все прошения, написанные деревенскими грамотеями, отказывался принимать.

Вскоре весь уезд узнал о моей монополии, и крестьяне шли со своими полтинниками из деревень прямо ко мне на квартиру, не заходя к лесничему, и даже, если они не заставали меня дома, то шли искать меня в деревню Аксентьевку, куда я уходил за молоком.

В течение каждой недели ко мне приходило по нескольку групп крестьян. Елизавета Григорьевна ставила для меня самовар, я угощал моих гостей и расспрашивал их об основании починка, о поводах, побудивших крестьян выселиться, об условиях их жизни на починке и о причинах, заставивших их подавать прошения.

Тут я много расспрашивал и о таком, что не касалось до текста прошения, но что интересно было с точки зрения сельской экономии, этнографии и науки вообще.

Это занятие для меня оказалось выгодным в двух отношениях: во-первых, я собрал этнографический материал о крестьянах Никольского уезда, который потом В. И. Ламанский напечатал в одном из изданий русского географического общества; во-вторых, у меня еженедельно стали накопляться полтинники. Я складывал их на своем столе стопочками, и вскоре очутился во власти человеческой страсти к скоплению, той страсти, которой политико-экономы приписывают возникновение культуры и образование капитала. Умножение стопок из деревенских пятаков ласкало мои глаза, и я превратился в буржуа.

Удержаться от этой страсти я был не в силах. Впоследствии, во время моих путешествий, та же самая черта темперамента проявлялась в более благородных формах: с той же страстностью я констатировал непрерывный рост накопляющихся за время путешествия коллекций. Когда я раскрывал коробку с наложенными на ватные коврики жуками и замечал дневной прирост, то я чувствовал свою жадность так же успокоенной, как тогда, когда пересчитывал стопочки деревенских пятаков.

Я чувствовал перемену в тонусе моей жизни. Я получил права на жизнь; я могу теперь производить денежные расходы, не нуждаясь в ограничениях Елизаветы Григорьевны, стоявшей у руля моей жизни. Я теперь стал хозяином своего заработка. Я даже почти завел свой огород; это последнее, впрочем, я сделал по внушению Елизаветы Григорьевны. Она наняла крестьянина взрыть ее огород и разделать гряды. Одну из гряд она уступила мне; мне пришлось только заплатить пахарю за ту долю работы, которую он произвел над моей грядой. Затем Елизавета Григорьевна заставила меня купить ведро картофеля, который отличается крупными плодами, обыкновенно раскупается Никольскими мещанами для посадки и разводится в одной из южных волостей уезда. Я засадил свою гряду под руководством Елизаветы Григорьевны. Через некоторое время моя гряда зазеленела. Окна моих комнат выходили в огород, и я каждый день мог любоваться на свой собственный картофель.

Кое-что прибыло и в моем костюме и в белье. Завелись простыни; перо сменило солому. Появилось верхнее платье и калоши.

Вдруг я потерпел крах.

Тотьма

Администрация разметнула свои мозги и пришла к соображению, что для казны получится экономия, если всех политических ссыльных, находящихся в пределах Вологодской губернии и рассеянных по разным городам, соединить в один-два города; тогда для надзора за ними потребуется вчетверо или впятеро менее полицейских солдат, чем прежде. Высшее начальство одобрило это соображение, и было приказано: поляков со всей губернии собрать в город Устюг, а русских – в Тотьму.

Мне было объявлено, что я должен пойти в Тотьму. Пришлось расстаться с Елизаветой Григорьевной. В Никольске я был единственный «политик», но почему-то в компанию ко мне присоединили двух крестьян Харьковской губернии, которые были сосланы в Никольск за отказ от подписи под уставной грамотой. Эти крестьяне были семейные. Под своз их жен и детей были даны подводы. Я, разумеется, не имел права воспользоваться подводой и должен был идти пешком. Это было летом, и переход в Тотьму имел вид приятной прогулки. Но я не мог с собой взять ничего лишнего и должен был подарить Елизавете Григорьевне накопившееся платье и гряду.

В Тотьме я нашел другого «политика». Сюда был сослан студент технологического института, помещик Аткарского уезда Лутохин, которого я тотчас же разыскал.

Лутохии вызвал к себе из Аткарского уезда своего друга – крестьянина Беляева. Это был учитель сельской школы, которую Лутохин содержал на свой счет в своей деревне. Юноша был способный. Прибыв в Тотьму и узнав, что здесь открывается учительская семинария, каменное здание для которой уже было готово, Лутохин посоветовал Беляеву поступить в нее учеником. Я застал Лутохина живущим со своим другом вместе, на одной квартире. Открытия семинарии пришлось ждать около месяца. Я часто беседовал с Беляевым и старался заинтересовать его естественными науками. Но молодой человек равнодушно относился к моему увлечению, так что я начал считать его безнадежным. Когда он поступил в семинарию, когда очутился окруженным товарищами, в нем пробудилось соревнование, он сразу же занял первое место между ними по своим успехам. Впоследствии, кончивши курс семинарии, он служил по ведомству министерства народного просвещения в Архангельской губернии, потом перешел на железную дорогу и очутился в Томске. Здесь он служил в железнодорожном контроле и принимал деятельное участие в делах общества попечения о начальном образовании. Из Томска он перевелся на какую-то железную дорогу в царстве Польском.

Так Лутохин в то время, как числился политически неблагонадежным, создал для правительства честного и полезного деятеля.

Я принес с собой из Никольска около 25 рублей, заработанных на прощениях. Вскоре же все эти деньги у меня забрал в долг Лутохин. Потом, так как я никакого заработка найти не мог, мне пришлось выбрать свой долг частями. Выбрав свой долг, я, в свою очередь, начал должать ему.

Вновь наступило отчаянное положение, которое я уже испытывал в Никольске. Я опять попробовал то же самое средство, которое меня спасло там, пошел к тотемскому исправнику. Меня дальше прихожей не пустили и доложили обо мне. Дверь из зала в прихожую была заперта; она отворилась, и в щель высунулась голова исправника. Он спросил, что мне надо. Я объяснил.