Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Самая трудная часть пути – это открытые места. Здесь свободно гуляют ветры; они переметают дорогу высокими сугробами; приходится глубоко брести в рыхлом снегу, особенно после снежного бурана; во время перехода мороз пронизывает до костей, полушубка мало, – нужно еще сверху доху.

Но благодать наступает, когда перейдешь прогалину и пойдешь волоком. Здесь – затишье; ветра нет; одного полушубка совершенно достаточно, и идти тепло. Бури сюда не проникают, снег валится с неба отвесно; дорога ровная, сугробов нет. Путешествие превращается в приятную прогулку.

Ночевать мы останавливались в крестьянских избах. Здешние деревни имеют оригинальный вид. Когда я первый раз проходил по улицам деревни, я никак не думал, что я прохожу между двумя рядами жилых домов; я думал, что это тянутся ряды каких-то амбаров. Жилая изба, скотный крытый двор, хлева, амбары для скарба – все это соединено в очень компактную постройку; для экономии места вся постройка возведена в два этажа; нижний этаж отведен под жилье скота, в верхнем – жилая изба для людей и клети для имущества, сеновалы и амбары для хлеба.

Вся постройка подведена под одну крышу; образуется одно высокое здание, неокругленное дворами; каждый хозяин живет как будто в отдельной башне. Когда проходишь по улице, видишь ряд высоких, бревенчатых построек; только в верхней половине каждого такого здания видно три маленьких окошечка, в четверть высоты и три четверти длины. Это те отверстия, через которые здешние люди смотрят на свет божий. Избы очень просторны, но света в них мало, поэтому в них довольно грязно. Полы моются только два раза в год: к пасхе и рождеству. Ни стульев, ни кроватей, ни перин, ни подушек нет; на ночь приносят, вместо перин, беремя соломы. И нам также давали солому. Освещались избы лучиной.

Поражала нас простота повседневного костюма [русских северных] женщин: они в избах в одних сорочках, сшитых из холста, окрашенного кубовой краской в синий цвет; такая сорочка да узенький кушачок, перепоясывающий ее, – вот и весь [крестьянский] женский костюм.

Глава 9

Ссылка. «Я получил права на жизнь»

«Все свои письма я обязан был передавать не на почту, а в руки исправника, и при том – незапечатанными, так что все развитие моего чувства, от начала до конца, происходило на глазах исправника, а он имел удовольствие еженедельно читать мой роман… Исправник все знал: все мои переговоры с матерью моей невесты, знал о дне, когда она должна со своими дочерями приехать в Никольск, в чьем доме я им приготовил квартиру; он знал также, что мы собираемся венчальный обряд устроить секретно…».

Никольск

Город Никольск, назначенный мне местом ссылки, в то время не имел и двух тысяч жителей. Он был весь деревянный. В нем было две церкви (собор и кладбищенская церковь) и несколько казенных каменных строений – казначейство, полицейское управление, духовное училище, вот, кажется, и все каменное строение в городе. Самые богатые купцы жили в деревянных домах.

Главный вывозной товар из уезда был хлеб. Никольские купцы сплавляли его по Югу и Двине в Архангельск; для этого; на берегу Юга в конце зимы строилось около десяти, барок; весной их спускали на воду, нагружали хлебом и отправляли вниз по реке.

Первую ночь в Никольске я провел в каталажке при полицейском управлении, в которой, кроме меня, сидел всего один заключенный, местный крестьянин, посаженный в тюрьму по распоряжению лесничего за самовольную порубку леса в казенных дачах.

На другой день меня позвали в канцелярию исправника. Это был доброжелательный человек; он встретил меня приветливо и с первых же слов осведомился – чем я буду жить в Никольске.

«Есть ли у вас какое-нибудь имение?» – спросил он меня. «Никакого», – ответил я.

«Так на какие же средства вы прежде жили?» – «Зарабатывал собственным литературным трудом».

«Я бы, – сказал исправник, – с удовольствием дал бы вам место в своей канцелярии, потому что мои канцеляристы ужасно безграмотный народ, но министерские циркуляры запрещают мне это. Когда поживете здесь, может быть, что-нибудь и придумаем. А пока надо вас пристроить на квартиру».

Затем он крикнул по направлению прихожей: «Позовите мне Демиденкова.

Через несколько минут к столу, за которым сидел исправник, подошел городовой.

«У тебя кухонька, кажется, никем не занята?» – спросил его исправник.

Исправник не только подробно знал расположение комнат у обывателей, но и то, какие специальные названия дают отдельным комнатам.

«Кухонька» оказалась свободной, и исправник приказал Демиденкову поместить меня в ней.

Квартирный вопрос разрешился без всяких затруднений. Теперь это уже не совершается так легко. Исправник не может так без церемонии распоряжаться недвижимым имением обывателя, и немало приходится слышать рассказов о мытарствах, которые претерпевают политические ссыльные, ища себе квартиру.

Демиденков повел меня в свой дом, не заходя в каталажку, где оставался мой узел. Это была необходимая тактика, потому что его жена, Елизавета Григорьевна, была строптивая женщина. Введя меня в комнату, в которой он жил со своей женой, он поставил для меня табурет, недалеко от входной двери, и, обращаясь к жене, которая сидела под окнами, сказал: «Вот, баба, исправник прислал тебе жильца в кухоньку».

Сразу последовал взрыв. Елизавета Григорьевна, вскочив, начала ругать и мужа, и исправника: исправника за то, что распоряжается чужим добром, не справляясь с желанием хозяев; мужа за то, что не смеет слова сказать своему начальнику.

Провинившийся муж большей частью молчал и нередко только оправдывался: «Начальство! Ничего не поделаешь».

Потом Елизавета Григорьевна замолчала и стала ставить самовар. Когда все было готово, на стол была поставлена чайная посуда, самовар уже стоял на подносе и чай был заварен, Елизавета Григорьевна уже совершенно другим тоном, спокойно и ласково, сказала мне: «Садитесь к столу».

Итак, властью исправника, я был водворен в кухоньке.

Небольшой домик Демиденкова был построен так называемой связью. В нем было три комнаты: средняя, по-видимому, была прежде холодная, это были сени; потом эти сени были обращены в теплое помещение и разгорожены поперек перегородкой. Вот эта-то часть бывших сеней, отделенная перегородкой, и носила у Демиденковых название «кухоньки». Одна стена этой маленькой комнатки во всю ширину была занята русской печью, тело которой было выдвинуто в соседнюю комнату. У другой стены, против печи, была поставлена кровать, а под окном, между печью и кроватью, стоял стол. Кухонька была такая маленькая, что, севши на кровать, я мог свои пятки подтянуть