же, как и я. Когда я получил первое известие о том, что Арефьев дошел до Иркутска, я был удивлен. Так он верил мне, что несколько лет крепко держал в голове данное мне обещание поселиться около меня. Он исполнил это обещание, для чего ему пришлось пешком пройти несколько тысяч верст.
Но вот что случилось. Оказалось, что Арефьев страдал каким-то вредным психозом. У Нестерова был маленький сын. Арефьев стал оказывать на мальчика развращающее действие. Дальнейшее пребывание его в семье Нестерова стало невозможным, и он принужден был выселиться, но Нестеров продолжал его поддерживать. Кончил Арефьев печально: он начал выпивать и после одной выпивки был найден замерзшим.
Я нахожу, что приключение с Арефьевым служит злой иллюстрацией к истории борьбы сибирских публицистов с гуманистами, протестовавшими против ссылки в Сибирь. Вышло так, что я, всегда бунтовавший против ссылки в Сибирь, как против губительного зла, сам внес этот яд на свою родину, мало того, внес его в семью своего лучшего друга.
Освобождение
Я был сослан в Свеаборг на пять лет, но прожил только три года. Сначала мне сделали ничтожное сокращение срока, чем я обязан, по моему мнению, майору Ясинскому. Я не сомневаюсь, что и полковник аплодировал бы моей свободе, но он не был канцеляристом. Только Ясинскому, заведовавшему всей перепиской, могли прийти в голову канцелярские соображения о сокращении срока моего сидения. Я дожил в тюрьме до срока, когда арестанта переводят из разряда испытуемых в исправляющиеся; с этим переводом соединено небольшое сокращение срока. Я думаю, что Ясинский запросил петербургское начальство, как поступить со мной, какое положение ко мне применить: положение о военно-арестантских ротах или положение о военно-каторжных. Из Петербурга ответили – ни то, ни другое, но если арестант заслуживает снисхождения, то ротному начальству было предоставлено право сделать соображение, в какой мере улучшить положение его. Ротное начальство представило меня к сокращению срока в той мере, которая применяется к разряду испытуемых; это давало мне возможность выйти из тюрьмы за три, за четыре месяца до истечения пяти лет.
Майор Ясинский внимательно следил за всеми обстоятельствами, к которым можно было бы придраться и хлопотать о моей свободе. Однажды он приходит в казарму, подает мне газету «Сын Отечества» и говорит: «Вот, читай, не подойдешь ли под какой-нибудь пункт этого манифеста?» Я пробежал манифест и в одном параграфе нашел указание на категорию лиц, к которым мог себя причислить.
«В таком случае, – сказал майор, – иди в канцелярию и сам составь проект ходатайства от имени ротного начальства». Ходатайство было отправлено, и вскоре получился благоприятный ответ. Таким образом, я просидел в Свеаборге только три года.
И полковник, и Ясинский – поздравили меня со свободой, и я не сомневаюсь, что они искренно были рады за меня.
Пожелал со мной познакомиться и комендант Свеаборгской крепости генерал Алопеус. Он сначала поздравил меня, а потом перешел в наставительный тон, увещевая относиться с уважением к установленным порядкам. Во время этой речи генерал искусно лавировал между местоимениями ты и вы.
Мне выдали штатское платье и позволили выходить из камеры без конвоя. Я прожил в Свеаборге еще несколько суток до дня, в который обычно уходил этап из Свеаборга в Выборг. Первый выход из тюрьмы я хотел сделать на берег моря, «чтобы видеть и измерить глазами жадными его». До этого времени я ни разу не видел его безграничного водяного пространства. Но после тюремного мрака меня прежде всего потянуло к светлой картине; нужно было бы идти к южному берегу острова, там бы я увидел море до горизонта, а я пошел на север. Передо мной была сценично обставленная набережная Гельсингфорса с дворцами и собором Петра, залитая солнцем.
Как добросовестный подданный русского государства, во время свеаборгского заточения я неусыпно наблюдал за собой, чтобы не уходить от конвойного далеко вперед, дальше законного положения; я всегда прислушивался к топоту ног конвойного, который слышал сзади себя, и как только он становился глуше, я убавлял шагу. Теперь конвойного за мной не было; когда я шел задумавшись, я забывал о своем новом положении; прислушавшись, я не слышал шагов конвойного, и меня охватывал ужас дезертира. Но вскоре приходило отрадное сознание, что уже я не арестант, и я успокаивался. Эти отражения свеаборгской тюрьмы я испытывал долго после оставления Свеаборга, даже когда я жил уже в Вологодской губернии.
Майор Ясинский выказал мне большую внимательность. Он приказал фельдфебелю купить для меня новый костюм вместо поношенного. <…>
Пастор
Чтобы сказать свое прости не только финляндской скале, но и ее населению, я сделал визит свеаборгскому пастору Рейнгольду[186]. Я раз заходил к нему еще в то время, когда был арестантом. Мне пришло желание купить Библию на английском языке. У Эленбергера была немецкая Библия в переводе Лютера, – отцовское наследие. Я прочитал ее от начала до конца. Эленбергер сказал мне, что приобретение английской Библии охотно устроит мне пастор Рейнгольд. Пастор был ко мне очень ласков, и я заходил теперь поблагодарить его за любезность.
Это было под вечер. Пастор пригласил меня остаться на чай. Сначала он развлекал меня литературной беседой, делясь своими восторгами от поэзии Горация. На дворе под окном, у которого я сидел, двое рабочих пилили дрова. В соседней комнате появилась экономка, в белом чепце, и начала собирать на стол чайный прибор. Пастор вышел ко мне с сапогом, надетым на одну руку, и щеткой в другой руке. Он повинился передо мной, что он сегодня приглашен на вечер к коменданту и потому дома пить чай вместе со мной не будет, а приведет свой костюм в порядок, оденется и уйдет в гости. Подали огни.
Пастор вычистил свои сапоги и пригласил меня в соседнюю комнату, где был приготовлен чай. В то время, как мы выходили из кабинета, туда же из задней комнаты прошли два молодых человека, чисто одетых, в накрахмаленных воротничках и манжетах. Видимо, они тоже были приглашены к чаю. Пастор познакомил меня с ними и сказал, что это те самые рабочие, которые пилили дрова под окном. Чтобы развлечь этих гостей, пока не был еще разлит чай, пастор вынес им из кабинета альбом видов Финляндии с текстом. Рассматривание картинок очень оживило молодых людей. Таким характерным вышел прощальный поцелуй демократической Финляндии.
Пастор Рейнгольд был знаком с знаменитым собирателем Калевалы [Элиасом] Ленротом и числился его сотрудником; он записал несколько песен Калевалы. Прощаясь со мной, он подарил мне экземпляр Калевалы в немецком
![Мифы и легенды. Боги и герои Древней Греции [сборник 2012, худ. А. Лебедев] - Григорий Николаевич Петников](/uploads/posts/books/383080/383080.jpg)
