Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

обрекал себя на одно жестокое лишение; порвал всякие сношения со своими друзьями и не заводил с ними никакой корреспонденции. К мысли о том, что, быть может, умру в тюрьме, и о моей смерти никому не будет известно, я относился, не знаю почему, совершенно спокойно, без малейшей грусти. Может быть, потому, что чувствовал себя здоровым и надеялся снова возвратиться в ряды своих друзей.

Итак, время текло, мои друзья не получали обо мне никаких известий и не знали, жив ли я. Один мой омский друг-приятель. Ив. Фед. Соколов, чтобы получить весть о моем существовани, послал на мое имя в Свеаборг десять рублей. Полковник получил письмо и послал за мной. Это дало мне возможность познакомиться с его семьей, побеседовать с дамами: с его женой и гувернанткой. Получив письмо и деньги, я пошел в тюрьму.

По дороге на площади я встретил майора. Он спросил меня: «Ты где был?» Я рассказал ему все. «Давай эти деньги мне, – сказал он, – они у меня будут сохраннее».

И я вернулся в тюрьму без денег. Несколько позже полковник пришел в мою камеру с заготовленной запиской и так ловко подсунул ее под бак, что, хотя в камере и были арестанты, никто этого не заметил, кроме меня.

После его ухода я прочел записку. Он просил из присланных мне денег часть дать ему в долг.

Я попросил у караульного офицера конвойного солдата и отправился к майору. Служанка мне сказала, что барин и барыня недавно пообедали и отдыхают и она будить их не смеет. Я попросил дать мне бумаги и перо. Служанка дала, мне чернила с мухами и обломанное стальное перо, но бумаги у нее не нашлось. В барские комнаты она отказалась идти, а ждать, когда проснется майор, я не решился, не желая вызвать протест конвойного солдата. У меня в кармане с собой была записка полковника. Оставалось одно: изложить мою просьбу майору на обороте этого же клочка бумаги, так как оторвать от него уголок нельзя было: клочок бумаги был очень небольшой.

Так я и сделал, не зачеркнув строк, полковника. С моей стороны это была большая неосторожность, но я тогда еще не знал, до каких размеров дошла неприязнь двух наших начальников, а между тем мне очень хотелось оказать услугу либеральному полковнику. В тот же вечер майор пришел в тюрьму и сказал, что он денег мне не отдаст, что мне деньги не нужны и что записку полковника ко мне он будет хранить, как полезный документ.

Тут только я понял всю глубину своего промаха.

Татарский учебник

К концу моего пребывания в Свеаборге, наконец, было приступлено к окончательной реформе. Рота была освобождена от работ на инженерное ведомство; взяты были заказы на частные работы и введены школьные занятия. Рота была разделена на группы, каждой группе дали учителя из арестантов же, из бывших писарей и приказчиков и т. п.

Одна группа была поручена мне. Я в своей группе ввел звуковой способ обучения. Некоторые из моих учеников недели через две научились читать. Вскоре они были назначены учителями в другие группы, и звуковой способ обучения распространился на всю роту, а мне было поручено руководительство над всеми школьными занятиями в роте.

Многие из моих учеников проявили необычайную любовь к занятиям. Это были простые люди, а грамота их привлекала не как средство расширить свои общественные горизонты. Их очаровывала самая механика обучения, им нравилось совершать такие чудеса – поставить несколько букв рядом, и выйдет слово, смысл которого понятен. Такие же чудеса открывались для них и в арифметике.

Из таких моих учеников я остановлюсь на трех. Один из них был молодой татарин, имя которого, к сожалению, не сохранилось в моей памяти. Он не выпускал из рук «Родного слова» Ушинского; лежа на нарах, громко читал.

Это был кроткий юноша, способный к глубокой привязанности, и если бы не преждевременная смерть, он, вероятно, сделался бы моим товарищем и спутником в моих путешествиях. Вскоре он заболел, был отправлен в лазарет и там умер.

Товарищи, одновременно лежавшие с ним в лазарете, потом мне рассказывали, что и там он не оставлял книги Ушинского и даже бредил ею. Беспрестанно он вспоминал мое имя и в день смерти несколько раз повторял его.

Его смерть глубоко расстроила меня. Другой татарин, Хамитулла Хабибулин, не менее предыдущего привязался ко мне. Родина его – маленькая деревушка, находящаяся в верстах в двадцати от селения Салауш в Елабужском уезде. Крещеный татарин, только числившийся православным, на самом деле он был искренно верующий мусульманин и, как все казанские татары, «старовер». Для него только в коране заключалась истина, только уста пророка изрекали ее; все остальное – хакияд, вымысел человеческий или не более, как пустой анекдот. Термин хакияд мусульманские староверы распространяют и на всю ученую литературу Европы. Он принес с собой в тюрьму татарскую книжку, в которой были описаны похождения пророка на земле, пересыпанные его поучениями. «Пророк идет со своими учениками и на степи встречает человеческий череп. Рассказывает гнусную историю человека, которому принадлежала эта кость, чтобы удержать своих учеников от подражания».

Я стал у Хамитуллы учиться по этой книжке татарской грамоте, переводить с татарского на русский. Мы так сдружились с ним, что устроились на нарах рядом.

Я умел красиво писать по-татарски. Иногда Хамитулла диктовал мне письма к своей жене. Он диктует, а я пишу, хотя и не понимаю ничего. Много он меня расспрашивал о природе, об иностранных землях, и это чрезвычайно его занимало; ему так нравились мои рассказы, что он упросил меня записать их по-татарски. Мы устроились так: я ему расскажу, а он потом мне диктует то же самое по-татарски, а я его слова записываю. Получилась толстенькая тетрадь, в которой заключались сведения о земном шаре, о старом и новом свете, о материках и об океанах, о том, как Колумб открыл Америку, о полярных странах и плавающих льдах, о тропиках и прочем. Словом, это была первая книжка для первоначального чтения, составленная для казанских татар.

Хамитулла говорил, что, когда он выйдет из тюрьмы, он унесет эту книжку с собой в полк, а потом, выйдя в отставку, и в свою деревню, будет читать ее своим односельчанам.

Мечта о возвращении в свою деревню никогда не выходила из его головы. Он придумал картину своей первой встречи с женой: он хотел замаскироваться стариком, привесить седую бороду, одеться в нищенское платье и постучаться в двери своей избы, будто пришел