Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Вытрезвившись на другой день, он принимался стругать дерево и делать новую скрипку.

Описанные мной товарищи, хотя и были люди, неудобные для общежития, но они не были антипатичным народом. Они не отталкивали от себя, им можно было доверять; можно даже было подумать, что они способны на большую привязанность. Они не были лишены некоторых социальных добродетелей, хотя людскую солидарность понимали по-своему, ограничивая ее только своей близкой средой. В них можно было встретить даже рыцарскую бессребреность.

В одной камере со мной высиживал свой срок бывший конногвардеец – феноменальный карманщик; его товарищи по полку рассказывали, что иногда ему удавалось в одну ночь промыслить трое часов и что он украденные часы не продавал в свою пользу, а раздавал в подарок своим друзьям-солдатам.

Как контраст к нарисованному выше портрету, среди нас была и фигура, безнадежная в социальном отношении, эгофутурист в своем роде. Этот молодой человек сначала служил приказчиком в гостином дворе; антисоциальные элементы в его темпераменте вытеснили его из среды приказчиков, он нанялся в солдаты, и дошел до тюрьмы. Он бойко читал, чтение его походило на мелкую барабанную дробь; часто он занимал нас изображением гостино-дворских картин; представляя гостино-дворского приказчика, он расшаркивался перед нами, как будто перед ним проходят дамы-покупательницы, и говорил: «Что, сударыня, покупаете? Есть прюнелевые ботинки, прочный товар! Варшавский!». Сначала можно было подумать, что он попал в тюрьму по недоразумению, но он оказался провокатором; он уговаривал нескольких арестантов бежать из тюрьмы. План был такой: взобраться на чердак и спуститься на землю через слуховое окно в крыше. Прежде, чем дойти до слухового окна, нужно было пробить какую-то каменную стену. Несколько дней заговорщики трудились над ломанием стены, дело уже близилось к концу, как их накрыли за работой. Оказалось, что этот заговор выдал начальству их товарищ-гостинодворец, который и был зачинщиком предприятия. Это открытие поразило всю нашу тюрьму и возмутило всех против галантного зазывателя в магазин с прюнелевыми ботинками.

Другой подвиг гостинодворца был таков. В тюрьмах, когда на имя арестанта получается денежный пакет, начальство вынимает из него письмо, отдает его арестанту, а деньги кладет в казенный ящик, где они и хранятся до выхода арестанта на свободу, только тогда они отдаются ему на руки. Правило это неприятное для арестантов: они желали бы получить деньги во время тюремного сидения. Чтобы обойти правило, они подыскивают вне тюремных стен лицо, которое согласилось бы, чтобы родственники арестантов посылали свои денежные пакеты на его имя. Такое снисхождение арестантам делали и офицеры нашей роты. Особенным великодушием в этом роде отличался офицер, заведовавший ротной канцелярией.

Гостинодворец донес начальнику войск, расположенных в Гельсингфорсе и Свеаборге, что заведующий ротной канцелярией офицер и другие получают на свое имя денежные письма арестантов. Обвиняемый офицер категорически отрицал это, гостинодворец же подтвердил начальству, что он сам получал такие письма от родных через этого офицера, что они у него сохранились и что он может представить начальству как письма, так и конверты, в которых они лежали.

Начальство навело справки в почтовой конторе и установило, что офицер действительно получил и расписался в тех суммах, которые значились в письмах. Этот донос взволновал все население тюрьмы, он был преступлением против роты. Арестанты зазвали гостинодворца в самую большую камеру и, когда во всех камерах улеглись спать, накинув на его голову куртку, жестоко избили.

Ко мне отношения были хорошие, я не могу пожаловаться на среду, в которой провел три года.

Арестанты были очень настроены против дворян и вообще лиц, стоящих выше простого народа, а также и против офицеров.

Когда мусульманскому писателю приходится упомянуть о пророке или святом, он непременно к его имени прибавит слова: «Да будет над ним благословение божие»! Нечто в этом роде, но прямо противоположное, делали и солдаты. Мне часто случалось быть свидетелем, как разделявший мою свеаборгскую участь солдатик, если ему приходилось, рассказывая, назвать какого-нибудь офицера, всегда при его имени прибавлял: «Рубила бы твою шею турецкая сабля».

Я пришел в тюрьму за свое отрицательное отношение к существовавшему тогда порядку и за пропаганду своих нелегальных идей.

Когда я вступил в тюрьму, внутренний голос мне внушал вести себя осторожней, оставить всякую мысль о подпольной пропаганде среди моих новых товарищей, и я был крайне удивлен, когда увидел, что эта, новая для меня, среда давно уже была распропагандирована. Правда, их отношения к властям не были освещены правильной критикой, но их чувства были гораздо непримиримее, чем у меня.

Надо было ожидать, что они увидят во мне представителя ненавистного для них класса и что моя жизнь в тюрьме будет омрачена, но за все время моего трехлетнего пребывания в Свеаборге я не слышал от них ни одного оскорбительного слова; изредка только вызывал во мне тревогу арестант, который был моей прачкой. Когда он напивался пьян, он проникался безмерной жалостью ко мне. Он подходил ко мне, лежащему на своей наре, брал кандалы, тряс их в воздухе и говорил: «Мерзавцы, зачем они навесили на вас эту подлость, что они с вами, сделали! Негодяи!»

Он сжимал кулаки в воздухе, тряс мои кандалы так, что поднимал ноги, на кого-то грозился, как будто кого-то хотел зашибить этими кандалами, потом вдруг, почувствовав, что мои ноги находятся в его полной власти, он переходил в другое настроение: жалость ко мне сменялась наслаждением от сознания, что он треплет ноги дворянина, как собака тряпку. В прежнее время военная дисциплина заставляла его стоять на вытяжку перед человеком другого положения, а теперь он не только может безнаказанно дотронуться до тела этого человека, до его рук и ног, но может эти ноги в кандалах высоко поднять, трепать их в воздухе, причиняя даже боль – и ничего! Раздражаясь все более и более, звеня моими кандалами, он приходил в остервенение – вот это были единственные случаи (надо сказать, очень редкие), которые вызывали во мне тревожное чувство.

Реформа роты подвигалась очень медленно. Был назначен новый ротный командир; каторжное отделение, как я уже сказал выше, перевели из Свеаборга в Сибирь; это было сделано еще до моего прибытия в Свеаборг, а затем дело надолго остановилось.

Военное министерство, затевая реформу арестантских рот, думало, что старые начальники рот не окажутся на высоте задачи, и решило на эти места назначить новых людей с более высоким образовательным цензом.

Начальство

Свеаборгской ротой до того времени командовал майор, поляк Ясинский. Начальником роты был назначен молодой полковник, а Ясинский был оставлен его помощником.