Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

У духанщиков была и подходящая посуда – манерки, в которых кипятилась вода, стаканы, блюдца и проч. Каждый посетитель духана получал два куска сахару; посетители строго следили за соблюдением равенства и требовали, чтобы из двух кусков один непременно был с корочкой, т. е. чтобы был вырублен не из средины сахарной головы, а из боковой ее поверхности, где сахарная масса плотнее. Те же духанщики приносили в казарму и водку, чаще всего в коровьих пузырях, спрятанных под курткой.

Категорию, близкую к этой аристократии, составляли те арестанты, которые назначались для услуг в кухне инженерных офицеров; к третьей категории принадлежали молотобойцы, глиномятчики, дроворубы и проч. Самый низший сорт составляли арестанты, бившие щебенку, это были люди без профессии, чернорабочие в самом строгом смысле; к этой-то категории и я принадлежал.

Когда молотобойцы, глиномятчики и другие профессионалы уйдут с плаца на места своих работ, инженерный приказчик обращается к оставшейся на плацу толпе и вступает с ними в переговоры; он спрашивает их, как они будут бить щебенку, до барабана или на шабаш? До барабана – это, значит, до того момента, когда во всех солдатских казармах и на площадях барабанщики забьют «На кашу». Арестанты редко соглашаются оставаться на работе до барабана, потому что если удастся сторговаться на шабаш, то удавалось уйти с работы за час и ранее до барабана. Поэтому они спрашивали приказчика, сколько ящиков щебенки назначает он набить утром, приказчик старается назначить как можно больше, а арестанты – как можно меньше; после уступок с обеих сторон сходятся на какой-нибудь цифре.

Когда договор заключен, толпа арестантов идет на то место, где свалены камни; тут же стоят квадратные ящики без крыш – это меры для щебенки; каждый арестант имеет в руке молот, он кладет на землю какой-нибудь крупный камень, который ему должен служить вместо табурета. Севши на него, другой камень устанавливает перед собой – этот служит наковальней, затем на нее кладет мелкие камни и дробит его молотом. Но прежде, чем засесть за эту работу, самый опытный из нашей компании осматривал окрестность, не видать ли где приказчика, и когда он убедится, что его зоркий глаз отсутствует, мы брали крупные камни и клали по нескольку в каждый ящик; это значительно уменьшало нашу работу и давало возможность пошабашить ранее. Раздробленные камни ссыпались в ящик и маскировали нашу недобросовестность; когда ящики наполнялись, арестанты кончали работу и ждали приказчика; он приходил и отпускал нас в казарму.

Типажи

Я не занимался этнографией этой массы, потому у меня знакомств больших в ней не образовалось. Несколько же человек по своей оригинальности оставили в моей памяти большой след.

Помню арестанта Эленбергера. Он происходил из саратовских колонистов; после бурной жизни в молодости он поступил на военную службу наемщиком; за проступки против военной дисциплины он попал в арестантскую роту, и жизнь его покатилась колесом под гору. Это был очень бойкий и смелый человек.

Во время польского восстания он был на свободе и занимался поставкой романовских полушубков польским повстанцам. Потом он бежал в Австрию, там выдал себя за барона, или графа Кведлинбурга, и командовал, по его рассказу, эскадроном.

Австрийское начальство, заподозрив мистификацию, передало его русским властям. Сначала Эленбергер запирался, он рассказывал, как тогдашний петербургский губернатор, граф Левашов[185], приезжал к нему в литовский замок, протягивал ему руку, спрашивал: «Вы граф Кведлинбург? А в нашей полиции есть сведения, что вы саратовский колонист».

Эленбергер смеялся над этим, но потом должен был признаться. И тогда не только петербургский губернатор, но и ключник Литовского замка стал ему вместо «вы» говорить «ты».

Этот ловкий человек в течение года мог морочить головы немецких офицеров и потом весело, с большим комизмом, рассказывал, как граф Левашов развенчал его самозванство. На человеческую жизнь он смотрел как на комедию и подсмеивался над своими патриотическими услугами русскому государству, пропагандируя русские полушубки за пределами отечества. Эленбергер стоял значительно выше арестантской среды; он читал когда-то номера «Искры» и часто нам рассказывал по воспоминаниям о ее сатирических выходках и карикатурах.

Если бы я вздумал выкладывать свои идеи перед окружавшей меня толпой, то был бы совершенно не понят, т. е. все мои товарищи увидели бы во мне врага. Эленбергер принадлежал к числу немногих, имевших понятие о революционерах. Он был достаточно отшлифован для вращения в среде полуобразованных обывателей, но и в тюремной среде он не унывал и легко приспособлялся к ее обстановке. Он заводил в ней духан, торговал водкой, которую приносил ловчей, чем кто-либо другой, и казалось, как будто ни о какой другой карьере не мечтал.

Эленбергер был убежден, что рано или поздно и я опущусь до арестантских вкусов. Он рассказывал про какого-то гвардейского капитана, который был отдан в арестантские роты и сначала относился к арестантам, к их вкусам и воззрениям с пренебрежением; но жизнь сломила его дворянскую гордость, и через несколько лет он превратился в изворотливого духанщика.

Я, конечно, ему на это говорил, что этого со мной никогда не случится. На мои слова он ничего не отвечал, а только многозначительно улыбался.

Интересна также биография поляка Томаша, тоже богатая приключениями, хотя он был еще молодой человек. В шестидесятых годах он ушел в повстанцы; был взят в плен и отдан в солдаты; зачисленный в беломорский полк, он очутился в Финляндии.

У молодого человека оказались большие способности к изучению языков: он быстро научился говорить по-русски, по-фински и по-шведски. На всех этих языках он говорил так же хорошо, как и на своем родном языке. Полковые товарищи увлекли его в мелкое воровство, что и привело его вскоре в военную тюрьму. Часть полка стояла в городе Вазе; здесь его арестовали и посадили в кордегардию. Он подговорил сидевшего с ним вместе юнкера бежать <…>.

Однажды ночью он набрел на усадьбу, в которой остановился на ночлег военный этап, конвоировавший арестантов. У той же усадьбы остановился какой-то крестьянский обоз возов в двадцать. Заглянув в окно освещенной комнаты, он увидел, что посредине ее спят арестанты, по сторонам – конвойные, а на полке несколько ковриг хлеба. Первоначальный план его был поживиться из этого запаса, но раздумал: он не захотел обижать бедных солдат. Не найдется ли чего в возах, стоящих во дворе? И в самом деле – он нашарил мешок с финскими коржами; взяв добрую связку, чтобы хватило суток на десять, прихватил деревянную коробку с