Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Третье отделение. Отсюда мы опять поехали на почтовых. На первую станцию – Парголово – приехали уже под вечер, перед огнями. Когда были поданы свежие лошади и стали садиться в экипажи, я увидел, что окна станции были сплошь заняты барышнями, которые с любопытством смотрели на меня. Сколько было красоты, прелести и грации в этой картине!

Это было мое прощание с культурным миром. На следующей станции мы ночевали. Утром я попросил чаю. Дочь содержателя станции Эмма, девушка очаровательной красоты, изящно одетая, внесла в комнату, в которую меня заточили жандармы, большой поднос с горячим чаем, с превосходным белым хлебом и чудесным маслом. Это было последним дыханием того мира, от которого меня оторвали на целые пять лет.

В Свеаборг меня доставили в пoлдeнь. Помню картину, как мы втроем – я и два жандарма – шли по берегу бухты по дороге к тюрьме; берег был усеян солдатами в белых рубашках, полоскавшими в воде свое белье; небо было совершенно чистое, картина залита солнцем, которое играло на металлических вещах, а впереди дорога упиралась в мрачный вход тюрьмы. Невольно припомнился контраст в душе Ифигении Еврипида, который она ощущала, когда ее вели на заклание:

                   О факел Зевса, прекрасный луч дня!

                   Открывается предо мною иной жизни путь,

                   К какой участи влечет меня рок.

                   Счастливый путь, дорогое солнце!

В воротах тюрьмы меня принял от жандармов майор Ясинский, помощник командира свеаборгской арестантской роты, он провел меня через двор тюрьмы, ввел в одну из камер нижнего этажа и указал мне на нарах назначенное место, сказав, что я доставлен сюда по недоразумению и что, вероятно, меня отправят назад.

Он ушел. Я остался в обществе моих новых товарищей. В этой камере помещалось не более двадцати человек; вдоль боковых стен шли нары, они были совершенно голые и только подле стен лежали свернутые матрацы. Кроме этих общих нар в одном углу была устроена отдельная небольшая нара, так называемый «топчан», на котором может поместиться только один человек. Вот эта отдельная нара и была назначена мне.

Только впоследствии я понял, что представление мне этого места было любезностью со стороны начальства. Обладание такими отдельными нарами было своего рода привилегией. До меня мое место, несомненно, кто-то занимал, но ему приказали убрать свой матрац.

Когда я остался наедине со своими товарищами, они окружили меня и стали расспрашивать, за что я попал в тюрьму. В свою очередь я их расспрашивал, на какую обстановку я имею право. Узнал от них, что от казны мне, кроме голых досок, ничего не полагается; матрацы, которые лежали вдоль стен, были заведены арестантами на свой счет. Подобно им и я должен был завести этот комфорт на свои собственные средства, а пока несколько ночей спать на голых досках. Мои новые товарищи относились ко мне участливо: когда пришлось укладываться на ночь, они, заметив, что я недоумеваю, как мне снять верхнее платье, сверх которого были надеты кандалы, пришли ко мне на помощь.

У людей, привыкших к кандалам, выработан известный порядок, в котором панталоны протаскиваются сначала через одно кольцо кандалов, потом через другое, и в конце сложной эволюции панталоны сняты, а кандалы остаются на ногах. Панталоны, свернутые в трубку, заменили мне подушку, а вместо одеяла я покрылся сюртуком.

Кандалы

На другой день меня переодели в арестантское платье: серую куртку и серые панталоны; из нижнего белья от казны давалась только рубашка, холщовая подкладка серых панталон заменяла остальную часть белья. Еще давалась серая шапка и сапоги с очень короткими голенищами. Вот и все, что полагалось арестанту от казны. Впоследствии меня крайне удивило, что генерал, производивший инспекторский смотр, распекал арестантское начальство, если находил у каждого арестанта заведенный матрац, а низшее начальство в свою очередь распекало арестантов, хотя казна им не давала ни холста, ни денег на покупку его. Вместе с переменой платья мне переменили и кандалы. Омские были толстые и тяжелые, цепь короткая и не позволяла делать полный шаг. Вместо них мне дали легкие кандалы, из тонкой проволоки и с такой длинной цепью, что, взявши за кольцо, находившееся в середине цепи, можно было приподнять его до пояса. Носили эти кандалы подвешенными на ременный пояс, продетый в кольцо. Кандалы надевались сверх белья, а поверх их серые панталоны.

Новые затруднения я встретил, когда мы уселись за обед. Обед в свеаборгской тюрьме состоял из одного блюда: из какого-нибудь мясного супа с крупой, который арестанты называли «кашицей». Только два раза в неделю, в воскресенье и в четверг, давалась крутая гречневая каша, мяса, по официальным данным, отпускалось на каждого арестанта по одной десятой фунта, но в действительности и этого количества не приходилось на человека: во-первых, повара-арестанты съедали больше законной нормы, во-вторых, из арестантского котла ели наши унтер-офицеры.

Чтобы арестанты не ссорились из-за кусков мяса, чтобы распределять его равнее между ними, повара, вынув мясо из котла, растеребливали его на тонкие волокна. «Кашицу» приносили из кухни в камеру в деревянных баках, один бак на пять или шесть человек. Каждый арестант приступает к нему со своей посудиной, приобретенной им на собственные средства, черпает ложкой кашицу и наполняет посудину; все участники бака строго следят друг за другом, чтобы никто не погружал ложку до дна, где лежит слой растертого на волокна мяса, только когда жижа вычерпана, кто-нибудь из участников бака дает сигнал, и тогда все начинают разбирать мясо. Затруднение мое состояло в том, что у меня не было особой посудины.

Эти отдельные посудины были чрезвычайно разнообразны. Тут были фарфоровые миски, эмалированные кастрюльки, русские деревянные чашки и, наконец, много посудин, заготовленных совсем для другого употребления. Например, некоторые брали кашицу в деревянную форму для сырой пасхи, в горшок из-под цветов с отверстием в дне, заткнутым тряпкой, даже в чугунную плевальницу. Самой же распространенной посудиной были железные ведерки с дужкой, которые делали сами арестанты, ходившие в инженерную кузницу молотобойцами, где хранилась железная ломь, тащили оттуда листы кровельного железа, снятые с крыш, оскабливали с них олифу, заворачивали в формы ведер и продавали эту посуду другим.

У меня такого ведерка не было.

Какая-то добрая душа дала мне липовую чашку, довольно поношенную, окраска ее наполовину слезла, один бок был расколот, но сшит ниткой. Придерживаясь установленных правил, я набрал сначала жижи, а потом гущи. Подражая своим товарищам, я отошел от стола к нарам и попробовал это кушанье. Сначала оно показалось