Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Впоследствии я привык к этому блюду.

Выше я сказал, что майор Ясинский предполагал, что меня не оставят в Свеаборге, а переведут в другое место, И вот почему. Правительством было решено реформировать военно-арестантские роты. Ранее при каждой роте было каторжное отделение, арестанты этих отделений носили кандалы. Реформа уничтожила эти отделения в Европейской России. Для тяжких преступников были основаны две военно-каторжные роты: одна в Тобольске, другая в Усть-Каменогорске. Все каторжане военного ведомства были выведены из Европейской России в Сибирь. Поэтому свеаборгское начальство думало, что меня естественней всего было бы отправить туда.

Обо мне было написано в Петербург, и военное министерство действительно распорядилось отправить меня в Усть-Каменогорск. Но когда я этапным порядком пришел в Выборг, тамошний плац-майор мне объявил, что я, на основании вновь полученного распоряжения, должен снова отправиться в Свеаборг. В то время, как я шел по дороге из Гельсингфорса в Выборг, военное министерство обратилось с запросом в министерство внутренних дел, почему оно меня направило в свеаборгскую роту, когда в ней каторжное отделение закрыто, министерство ответило, что я сослан в Свеаборг по высочайшему повелению и такое решение не может быть изменено.

Благодаря этому обстоятельству, мне дважды пришлось прогуляться по южной окраине Финляндии и слегка ознакомиться с жизнью таможних крестьян. В Финляндии этапных зданий нет, а потому мы, арестанты, ночевали в крестьянских избах, покупая себе пищу у хозяек, наблюдая жизнь в крестьянских домах, видели, как финляндцы обедают, убирают скотину, плетут соломенные шляпы и проч.

Итак, я снова попал в Свеаборг.

«Железные ноги»

В это время каторги в Европейской России совсем не было. Каторжане, которые еще оставались в военном ведомстве, были тоже выведены в Сибирь. Я был единственный каторжник во всей Европейской России.

Так как я свои игрушечные кандалы носил спрятанными, в панталоны, то дети, когда встречались со мной на площадях Свеаборга, слыша звон железа, но не видя кандалов, думали, что это звенят мои ноги, и кричали мне вслед: «Железные ноги идут!»

В Свеаборге меня поселили в ту же камеру и на те же отдельные нары. Камера эта была замечательна по своему составу. Ротный фельдфебель помещал в нее только людей со спокойным характером, трезвых и любящих порядок.

В этой компании я прожил три года.

Изредка фельдфебель нарушал это правило. Иногда в какой-нибудь камере появится арестант, творящий разные безобразия, никакими мерами фельдфебель не может заставить его уважать порядок, тогда он переводит в нашу камеру. Такой колонист начинал безобразничать и здесь, но с первых же дней встречал сильный отпор со стороны товарищей. Не видя в такой среде ни в ком сочувствия, он не решался более оказывать неуважение к своим товарищам по камере. Иногда фельдфебель присоединял к этому колонисту и другого неисправимого безобразника, и у камеры находились силы смирять и двух. Иначе подобного рода люди, хотя бы и составляли ничтожное меньшинство камеры, деморализуют всю остальную братию.

Люди, входившие в состав нашей арестантской роты, пришли сюда по большой части за преступления против военной дисциплины. Солдат отправился из части в город на несколько часов, и прогулял три или четыре дня, другой пропил башлык, выслуживший срок и, по закону, превратившийся в собственность солдата, но все-таки все еще находившийся на счету в цейхгаузе <…>. И все в этом роде.

Более важные преступления: побег, пьянство, оскорбление начальства, мелкое воровство; убийц было только два – по закону их к арестантским ротам не приговаривают, но они попадали сюда, назвавшись в суде чужим именем. Оба эти убийцы находились в нашей камере. Один был поляк, сам насчитывавший за собой более пяти убийств, другой – эстонец, совершивший одно убийство: он проткнул штыком живот своему батальонному командиру. Это, по его словам, случилось так. Командир был изверг, к каждому учению заготавливал запас розг. Однажды, производя учение, он издевался над солдатами, фронт не вытерпел и начал бунтовать: солдаты кричали, ругали его, грозили убить, но из фронта не выходили. Эстонец, возбужденный криками товарищей, выскочил и заколол командира.

Реформа арестантских рот подвигалась медленно. Решение было освободить роты от инженерных работ, но я прожил в Свеаборге три года, и инженерные работы были отменены только к концу этого срока.

Порядок дня в зимнее время в нашей роте был таков: развод арестантов на работу начинался до рассвета; сначала из камер на двор тюрьмы вышли арестанты, назначенные для очистки крепостных зданий от нечистот; они становились в колонну попарно, каждой паре давался конвойный солдат с ружьем; таких пар было около тридцати. Когда эту всю колонну выпустят за ворота тюрьмы, остальные арестанты выходят на площадь перед тюрьмой и становятся во фронт в две шеренги. Сюда является приказчик от инженерного ведомства и, начиная от правого угла фронта, делит фронт на группы, назначая каждую на какую-нибудь работу, отсчитает человек шесть и скажет: «Это молотобойцы, на кузницу», и отбитые им идут в кузницу; еще отобьет человек шесть или десять и скажет: «В глиномятчики» и т. д. Потом идет новый разряд – работа в квартирах инженеров: поливать цветники в садах и офицерских квартирах, рубить дрова.

Часть арестантов поступает под команду офицерских кухарок; эти должны мыть посуду, чистить вилки, ножи на кухне инженеров.

Наконец изобретательность инженера исчерпывалась, не хватало работы на всех арестантов, человек шестьдесят некуда было девать, таких огулом назначали бить щебенку.

Условия свободы на этих работах у арестантов были неодинаковы. Всего свободнее чувствовали те из них, которые шли очищать здания от нечистот, – это была наша аристократия. Они уходили из камеры, как сказано, парами, каждой паре был назначен определенный дом, куда она и ходила каждый день; ей давался всего один конвойный; с одним конвойным легче было сговориться, чем с несколькими, и потому они могли, очистив резервуары, заходить в казармы женатых солдат и в лавки маркитантов.

Солдатки пекли хлеб на продажу и занимались продажей салаки (балтийской сельди); тут же можно было покупать и водку.

В нашей среде это были самые богатые люди; они заводили в наших казармах духаны; на Кавказе этим именем называются харчевни и кабаки; в свеаборгской тюрьме духанщиком назывался арестант, у которого за плату можно было получить горячий кофе. В этом напитке не было ни одной