Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

С этим запасом он отправился на север. Шел по ночам без остановки, не показываясь населению до тех пор, пока не вышел весь запас. В день, когда у него вышел последний кусок хлеба, перед сумерками он подошел к одной усадьбе и попросился на ночлег. В усадьбе жили двое: муж и жена; муж был уже старик, с большой седой бородой лопатой, он хорошо говорил по-русски, жена была несомненная финка. Эти люди радушно приняли Томаша, усадили его за стол и накормили; хозяйка часто бегала в кладовую, очевидно, она почувствовала жалость к бродяге и не жалела лакомых кусков. Потом приготовила кровать для гостя, взбила перину и подушки, накрыла постель чистыми простынями и теплым одеялом; словом, уложила его, как родная, мать.

Утром на другой день его рано разбудили; хозяйка уже приготовила горячий кофе с жирными сливками. Когда Томаш напился и закусил, старик хозяин сказал ему: «Я догадываюсь, кто ты такой: во всех здешних церквах пастыри с церковных папертей прочитали объявление полицейских властей, что из кордегардии города Вазы бежали два солдата, один из них пойман, а другой не найден. Власти советуют населению изловить их и представить начальству. Приметы, прочитанные пастором, сходны с твоими. Мы приготовили тебе запас на дорогу и просим, не мешкая, уходить от нас, как можно дальше, иначе ты подведешь нас, и нас будут судить за то, что мы тебя не связали и не представили властям». Потом они передали Томашу мешок с хлебом, с жареными курицами, печеными яйцами и туесок с маслом.

Поколесив по Северной Финляндии, Томаш пришел в Гельсингфорс и жил здесь некоторое время, занимаясь своим промыслом, т. е. мелкой кражей, наконец, попал в руки полиции и был осужден в свеаборгскую арестантскую роту; отсюда он бежал в Гельсингфорс каким-то необыкновенно рискованным способом: кажется, он сел в ушат, в котором солдаты носят щи, и в нем переплыл с острова на материк.

Пользуясь ночной темнотой, он благополучно прошел по улицам города до мансарды, в которой жила его приятельница, и стал жить у нее, как жил прежде: днем сидел в ее квартире, а ночью ходил на промысел. Так он вел себя, пока не оделся по последней картинке мод. Одно непредвиденное обстоятельство положило конец его благополучию. <…> Однажды он в щегольском пиджаке, в фетровой шляпе, с тросточкой в руке фланировал по одной из богатых улиц Гельсингфорса. Вдруг к нему подошел один господин, смело взялся за цепочку часов, лежавшую в кармане жилета, и спросил: «Откуда у вас эти часы?» Часы остались в руках этого господина, а Томаш с сказочной быстротой скрылся за ближайшим углом здания. Он понял, что в костюмах, приобретенных в Гельсингфорсе, безнаказанно разгуливать можно только в другом городе. Томаш решил перенести свою благородную деятельность в Стокгольм.

Пришедши на пароход, он сказал кассиру, будто он денщик офицера, который хочет ехать в Стокгольм и послал его купить билет до шведской столицы. Кассир потребовал документы: заграничный паспорт или отпуск от начальства. Томаш ретировался. Перед отходом стокгольмского парохода он задолго зашел на палубу. Сначала прогуливался по ней, потом будто бы устал, подошел к бунтам канатов; протискался между ними и, опершись на них локтями, смотрел на входящих пассажиров, на толпу народа на берегу; потом как будто задремал и потихоньку опустился на дно промежутка между бунтами. Между тем пароход наполнился пассажирами и тронулся; тогда Томаш вылез из бунтов.

На пути к Стокгольму с ним никакого несчастья не случилось. Когда пароход пришел в Стокгольм, Томаш заблаговременно скрылся в одном из кабинетов и заперся задвижкой. Выждав, когда публика сошла с парохода, палуба очистилась и шум прератился, он вышел из своего заточения и, никем не остановленный на сходнях, вступил на твердую почву. Но он пробыл здесь не более недели. Он быстро убедился, что стокгольмские порядки совсем не отвечают его планам; он плюнул, по его выражению, на просвещенную Европу и вернулся к русским пенатам, более приспособленным к его авантюрам. В конце концов он снова очутился в свеаборгской арестантской роте, где мы с ним и встретились.

Мне всегда бросалась в глаза разница между Эленбергером и Томашем, которая заключалась в том, что Томаш грустил над своим будущим, а Эленбергер к своему будущему относился беззаботно.

Очутившись в тюрьме, он как будто попадал в свою стихию, в стенах тюрьмы он сейчас же становился духанщиком, заводил чайную посуду и торговал водкой; тюрьма для него не была временем праздности: он здесь, как и за стенами тюрьмы, был занят меркантильными проектами. В тюрьме он жил настоящим. Томaш же в ней прозябал, он жил только мечтой о внетюремной жизни. Он как-то мне с грустью сказал: «Попал я в эти тенета, запутался в них и ввек, должна быть, не выйду на другую дорогу».

Описывая галерею свеаборжцев, мне не хочется пропустить одного человека, называвшего себя «Скрипкиным богом».

Жил он в одной камере со мной, был артистом по темпераменту и пантеистом по своим взглядам.

Любимое существо его на свете была мать. Когда он говорил о ней, по его грустному тону я сознавал, что он проклинал свое поведение, свою склонность к вину, доведшую до тюрьмы, угнавшую его далеко от родины и оторвавшую от любимой матери, немощной старушки, оставшейся теперь без кормильца.

После матери больше всего на свете он любил природу, любил свою родину – Симбирскую губернию.

Разлука с матерью и родиной была для него большим ударом. Когда на пути в Свеаборг под конвоем солдат он переходил границу своей родной Симбирской губернии, он упал на землю, целовал ее и горько плакал. Это был темперамент необычно чувствительный к своим детским воспоминаниям.

К природе он питал какое-то родственное чувство, как будто он осязал ее ласки. На улице ликующий день, солнце жжет земную поверхность; как описывает Гейне, оно обливает своими толерантнейшими лучами мошенника-маклера, бегущего по улице Гамбурга; оно греет стены и зеркальные стекла дворца, раскаляет каменную мостовую нашего тюремного двора и внутрь нашей камеры бросает пучок лучей. «Скрипкин бог» кидается к окну, отворяет форточку, выставляет свою голову и кричит: «Ну, ну, обожги, красное солнышко, мою подлую рожу». <…>

Он любил музыку и сам играл на скрипке и называл себя «Скрипкиным богом». Придя с работы, брал свой инструмент и терзал наш слух; как он ни старался, дело у него подвигалось мало. Когда подвыпьет, игра всегда кончалась катастрофой: в отчаянье, что скрипка не издает «звуков сладких и молитв», он с размаху бросал ее на каменный