Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

сибирских городах за идею об университете и за протесты городских дум против ссылки. Он писал статьи, преимущественно по сибирским вопросам, и, когда начал издавать газету «Восточное Обозрение», то это была особая газета, выделявшаяся из ряда остальных провинциальных газет своим содержанием. Это была газета областнического направления, вся пропитанная местным сибирским патриотизмом. Сам Ядринцев принадлежал к типу областных писателей, число которых пока не велико. В настоящее время можно указать только на три имени: Шевченко, уралец Железнов и Ядринцев. Положение, которое занял Ядринцев в журналистике, сделало его имя историческим.

Судьба отнеслась к Шашкову суровее: долг перед семьей заставил его превратиться в неусыпного журнального работника. Несмотря на превосходство в начитанности, из него вышел только шаблонный западник.

Приговор

Через три года нашего тюремного сидения, наконец, был получен судебный приговор. Наше дело разбиралось в московском отделении сената. Московские сенаторы обсудили наши деяния, определили меру нашей преступности, но мы не видели в глаза своих судей, мы с ними ни одним словом не обменялись.

Новость эту принес мне караульный офицер в то время, как он обходил камеры. Я думаю, что он нарочно пошел в обход по камерам, чтобы сделать мне эту любезность. Он подошел ко мне и сказал: «Вы осуждены на 5 лет на каторгу». Генерал-губернатор Хрущев приказал полицеймейстеру, чтобы обряд гражданской смерти надо мной был совершен самым ранним утром, когда на базарной площади еще не собрался народ.

В день обряда меня подняли с постели в 4 часа утра и доставили в полицейское управление, которое находилось там же, где оно и теперь, т. е. в Новой слободке, недалеко от церкви св. Илии. Здесь меня посадили на высокую колесницу, повесили мне на грудь доску с надписью. Эшафот был устроен на левом берегу Оми, между мостом и устьем реки, т. е. при входе на тогдашнюю базарную площадь. Переезд от полицейского управления до эшафота был короткий, и никакой толпы за колесницей не образовалось.

Меня взвели на эшафот, палач примотал мои руки к столбу; дело это он исполнил вяло, неискусно; руки его дрожали, и он был смущен. Осталось у меня в памяти, что полицеймейстер, молодой красивый и симпатичный человек, кротким голосом сказал: «Палач своего дела не знает». Затем чиновник прочитал конфирмацию. Так как время было раннее, то вокруг эшафота моря голов не образовалось; публика стояла только в три ряда. Я не заметил ни одного интеллигентного лица, не было также ни одной дамской шляпки.

Продержав меня у столба несколько минут, отвязали и на той же колеснице отвезли в полицейское управление; здесь я нашел всех своих товарищей, которые были собраны, чтобы выслушать часть конфирмации, относящуюся до них. Я, признанный судом главным злоумышленником, был первоначально приговорен на 15 лет на каторгу; суд нашел какие-то смягчающие обстоятельства и ходатайствовал о сокращении срока каторги до 5 лет; ходатайство его было удовлетворено. Остальных моих товарищей присудили к ссылке на поселение с лишением всех прав. Ганкину, кажется, были зачислены в наказание высиженные им в тюрьме три года. Колосова и некоторых других признали непричастными к делу.

Я был осужден на каторжные работы в нерчинские заводы, но так как наше преступление заключалось в пропаганде сепаратистических идей в Сибири, то генерал-губернатор Дюгамель, предшественник генерала Хрущева, отсылая следственное дело в Петербург, просил всех нас выдворить из Сибири. Удовлетворяя эту просьбу, петербургское начальство приказало отправить меня в крепость Свеаборг, где находилась арестантская рота военного ведомства с каторжным отделением при ней. Моих товарищей по делу разместили в Северной России. Три товарища: Ядринцев, Шашков и Ушаров угадали в Шенкурск, Архангельской губ., Щукин в Мезень и Усов – в Каргополь, Олонецкой губернии.

Были приняты меры, чтобы вечером в день моей казни меня отправить в Свеаборг. Ко мне явился полицеймейстер с поручением от генерала Хрущева спросить, как я желаю быть отправленным— по этапу или с жандармами. Я предпочел последнее.

Спустя некоторое время полицеймейстер явился с новым поручением от генерала. Севастопольский герой, генерал-губернатор, прислал его спросить, не желаю ли я обратиться к генералу с какой-нибудь просьбой, я попросил генерала разрешить мне взять с собой мои книги. Полицеймейстер доложил мою просьбу, и я получил разрешение отобрать своих книг на пуд весом. Генерал велел сказать мне, что книги будут отосланы в Свеаборг казенной посылкой.

Этот день до вечера я провел со своими друзьями. Перед сумерками меня вызвали в кордегардию. У ворот замка стояла уже тройка, запряженная в повозку. Меня ввели в комнату караульного офицера и позвали холодного кузнеца, чтобы заклепать кандалы на моих ногах. Кузнец оказался тот самый, сына, которого я учил грамоте. Лицо его было грустно, глаза опущены в землю, он смущался тем, что ему пришлось невольно совершить неблагодарность.

Явился мелкий полицейский чиновник, чтобы описать мои приметы; он сел к столу с листом бумаги, а меня поставили перед ним. Чиновник поднимет на меня глаза и напишет: «карие глаза», потом опять вскинет глаза: «волосы русые», еще раз посмотрит и напишет; «нос обыкновенный»; ряд обыкновенных примет следует затем непрерывно, после чего он подходит к графе особых примет; он тщательно всматривается в мое лицо и, вероятно, не без радости находит одну примету и пишет: «на носу шрам». Это такая же чиновничья аккуратность, такая же канцелярская чистоплотность, как и та, о которой я писал по поводу полковника Рыкачева, не пропустившего моего подлога. Написав приметы, чиновник перечитал их вслух, и особая примета дала мне почувствовать, что он меня считает за мошенника.

Мои товарищи, назначенные в ссылку, отправились по этапу.

Глава 8

Каторга. «Шествие этапа взбудоражило всю улицу»

«Мои судьи хотели покарать меня, хотели создать для меня тягостную обстановку, обставив меня строгими, даже жестокими сторожами, но жизнь подсунула на место зверей людей с сердцем. Государственный человек предполагает, а жизнь располагает».

Под конвоем

Пространство от Томска до Свеаборга мы проехали в семнадцать дней. На почтовых станциях жандармы, выполняя полученную инструкцию, всегда требовали для меня отдельную комнату во избежание встреч с посторонними лицами, поэтому от этой дороги вплоть до Нижнего Новгорода у меня не осталось никаких воспоминаний.

От Нижнего до Петербурга ехали уже по железной дороге в обыкновенном вагоне третьего класса. Жандармы выбирали всегда уголок в конце вагона; все пассажиры устремляли свои взоры на наш угол и следили за мной молча, не вступая в разговор.

В Петербурге меня завели на несколько минут в